Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Огромный, в сюртуке тонкого английского сукна, с золотой цепью на жилете и перстнем на пальце, он прошёл к своему месту — почётному, в середине левого ряда — и сел. Не кивнул мне. Не поклонился новому портрету. Сел и положил руки на колени — и от этих рук, от этой позы, от этого молчания шла волна, которую чувствовали все.

Мельников — подрядчик, человек Гордеева, мещанин с капиталом, без права голоса, но допущенный по особому приглашению как «лицо, заинтересованное в обсуждении вопросов городского хозяйства», — сидел через два места от Гордеева, и вид у него был… я бы сказал, у него был вид человека, которому через час предстоит публичная казнь и который ещё надеется, что это шутка. Долговязый, с залысинами, нервные руки потирали друг друга — справа налево, слева направо, — и эти руки не останавливались ни на минуту.

Морозкин — Савва Парфёнович — сидел справа, у окна, прямой и тихий, в скромном тёмном кафтане. Голубые глаза смотрели спокойно, ни на кого конкретно. Старообрядческое лицо: ничего не выражает, ничего не выдаёт, и при этом внутри идёт работа — расчёт, оценка, решение. Я поймал его взгляд один раз — он чуть наклонил голову. Не «привет» и не «союз». Просто — «я здесь, я смотрю».

Лозинский — аптекарь — сидел во втором ряду, в пенсне, с той же ровной улыбкой, которую я видел у Гордеева за картами. Себе на уме. Непредсказуем.

Отец Серафим — приглашённый как почётный гость, без права голоса, — сидел в стороне, у стены, в чёрной рясе, со сложенными на коленях руками. Большой, тяжёлый, неподвижный. Серебряный крест на груди отражал свет из окна. Он не смотрел ни на кого — он слушал. Просто присутствие Серафима меняло атмосферу: это было не светское собрание, а — собрание, на котором есть свидетель Бога.

Сычёв — за отдельным столиком у моего места, с протоколом, пером и чернильницей. Готов.

Я встал.

— Господа гласные! — Я говорил громко — ораторскую дикцию я отрабатывал десять лет в Нижнеярске, и она пригодилась здесь как нигде. — Благодарю вас за то, что откликнулись на экстренный созыв. Вопрос, ради которого я просил вас собраться, не терпит отлагательства. Я говорю о состоянии дамбы нижнего города.

Тишина. Я видел, как на лицах появляются разные выражения: на одних — настороженное внимание, на других — скука, на третьих — открытая скептическая усмешка. Гордеев смотрел в стол. Мельников смотрел на Гордеева. Морозкин смотрел на меня.

— Дамба нижнего города, — продолжил я, — построена в тысяча восемьсот шестьдесят первом году. Двадцать лет назад. Последний капитальный ремонт — в семьдесят четвёртом. С тех пор — мелкие подсыпки, не более. Длина дамбы — двести сажен. Высота — два аршина. Состояние, согласно ведомости, представленной городским десятником Потаповым, — аварийное.

Я поднял со стола ведомость — толстую папку. Положил обратно.

— Я лично осматривал дамбу шесть дней назад. Вместе с земским врачом Карлом Ивановичем Вебером и десятником Потаповым. Брёвна нижнего ряда — гнилые насквозь. Я могу продемонстрировать: нож входит в эти брёвна на длину клинка без усилия. Среднего ряда — повреждены. Верхний — держится только потому, что нижние слои земли удерживают давление воды.

Пышкин-мукомол поднял голову. Завьялов-кожевенник переглянулся с соседом. Морозкин чуть подался вперёд.

— Уровень воды в Волге, — сказал я, — на сегодняшний день превышает обычный для этого времени на восемь вершков. Зима была снежная. По данным наблюдений, которые ведёт Потапов, вода прибывает по два-три вершка в день. Если паводок войдёт в обычную силу — а тем более если превысит её — дамба не удержит. И тогда вода зальёт восемь улиц нижнего города. Около трёхсот домов. Около двух тысяч жителей. Три загрязнённых колодца, размытые выгребные ямы — и с большой вероятностью эпидемия тифа или холеры в течение двух недель после затопления. Это — не моё мнение. Это — заключение городского врача.

Я сделал паузу. Зал молчал.

— Поэтому я прошу думу, — сказал я, и голос мой звучал ровно, в той самой ораторской манере, которой меня учили на курсах ГМУ при РАНХиГС и которой меня доучила тринадцатилетняя практика, — выделить из городского бюджета восемьсот рублей на укрепление дамбы. Закупка мешков, песка, подпорных брёвен, оплата артели рабочих. Работы — десять дней. Срок — немедленно, потому что времени, по моим оценкам, осталось от десяти дней до двух недель.

Я сел.

Тишина продлилась секунды три. Потом — поднялась рука. Гордеев.

— Дозвольте, Павел Андреевич?

— Прошу, Тарас Лукич.

Гордеев встал. Не торопясь. Медленно — как поднимается медведь, понимающий, что ему достаточно одного движения, чтобы все вокруг замолчали. Поднялся во весь рост — метр восемьдесят пять — и обвёл взглядом зал. Все смотрели на него. Все, кроме Серафима, который смотрел в пол.

— Господа гласные, — сказал Гордеев, и бас его прозвучал в зале с той полнотой, с какой прозвучал бы орган в маленьком костёле. — Я в Бережанске живу шестьдесят лет. Родился здесь, рос здесь, отца хоронил здесь. И каждый год — каждый, с тех пор как я себя помню, — нам говорят: вода будет большая, вода придёт, спасайтесь. Каждый год пугают — каждый год обходится. Вода — она своё течение знает. Дамба — стоит, как стояла. Двадцать лет стоит. Ещё двадцать простоит, Бог даст.

Он сделал паузу. Молчание зала было плотным.

— А восемьсот рублей, господа, — это деньги немалые. Восемьсот рублей — это, к примеру, годовое жалование двух фельдшеров, или ремонт половины городских мостков, или богадельне на хлеб насущный для старух. Я задаю вопрос: откуда?

Это был хороший вопрос. Профессиональный. Он не сказал «не надо» — он сказал «откуда деньги», и этим перевёл разговор из плоскости «опасность ли паводок» в плоскость «бюджетная арифметика», где он чувствовал себя как рыба в воде.

— Из свободного остатка городского бюджета, Тарас Лукич, — ответил я ровно. — На текущий год свободных средств — три тысячи рублей. Восемьсот — менее трети.

— Свободный остаток, — повторил Гордеев. — Свободный остаток — он на то и свободный, чтобы лежать свободным. На случай нужды. А не на случай страха.

— Случай нужды — наступил, Тарас Лукич.

— Это — ваше мнение, Павел Андреевич. — Гордеев посмотрел на меня прямо, и в маленьких умных глазах его не было ни уважения, ни вражды — была констатация.