Петля - Олег Дмитриев

деятель зря иронизировал тогда. И признавался с честными глазами, что документов о Гиперборее и о результатах повторной экспедиции в его запасниках не было. Их там быть и не могло. Они все лежали в других фондах другой области и другого ведомства, не музейного ни разу. И грифы на них сидели те же, могильные, как и на прабабкином деле.

Глава 20

Призраки прошлого

— Вот такие пироги, мужики, — подвёл итог железный гость. Не ставший Какашкой во всех смыслах слова.

Стас покачивал в бокале напиток, к которому так и не притронулся, хоть и чокался с нами, не пропуская. Иваныч тоже чокался, кроме привычного третьего тоста, но по нему не было заметно, что себе он наливал больше прочих, сообразно возрасту, званию и массе. Петя пил равнодушно, как воду. Даже обидно немного делалось за хороший, дорогой продукт. Я же думал о том, что с этими голографическими наслоениями одной памяти на другую имел равные примерно шансы и спиться и чокнуться.

Но эти мысли скользили как-то неявно, фоново, не отвлекая от других. Жалеть себя было некогда. Папа снова был прав.

Бабка оказалась ещё загадочнее, чем представлялась в первый раз, когда мама рассказывала о ней маленькому Мишутке в деревенском доме, не веля ходить к тому, пятому по левой стороне. И куда интереснее, чем после той истории дяди Коли Щуки, которого она зачем-то спасла от верной смерти в злом якутском лагере. И тревожнее, чем вот только что буквально, когда выяснились неожиданные детали её биографии. В особенности запомнившиеся чёткой и ясной подписью, сделанной, кажется, перьевой ручкой с чёрными чернилами или тушью. Свидетельствовавшей о том, что товарищ судмедэксперт Круглова, Авдотья Романовна, сама себя вскрыла. Или скрыла?

Петя спокойно, но скупо, тезисно, рассказывал о заре революции и первых годах становления молодой республики. О формировании линии партии и роли спецслужб в этом важном и нужном деле. И о ярких запоминающихся персонажах, что пытались до поры успешно совмещать образы верных ленинцев и пламенных дзержинцев, приверженность делу большевиков и трудового народа с простым и объяснимым человеческим стремлением к хорошей жизни лично для себя. Фамилии Бокия, того самого Барченко, Блюмкина и Богданова, почему-то все на «Б», звучали над столом. Вызывая внутри протяжное, долгое междометие. И тоже на «Б».

Я вспоминал истории про Яшу Блюмкина, начальника личной охраны Троцкого, который был известен неожиданной для своей национальности тягой к порывистым действиям, насилию и эпатажным поступкам. Кажется, именно про него была та байка, когда в кабинет закинули с улицы бомбу, и она, взорвавшись, разворотила там всё, что можно было. А вслед за взрывом из окна высунулся невредимый иудей и расстрелял бомбистов из нагана. Породив в революционном городе волну жутких и невероятных слухов о том, что красным дьяволам помогает сам Сатана. А на самом деле просто успев нырнуть перед самым взрывом в открытый по счастью сейф.

Были истории и о первом в мире институте переливания крови, который курировал, почему-то, Луначарский. Про Александра Богданова, главу того института, приходившегося просвещённому наркому шурином, ходили по Москве слухи похлеще, чем о графе Дракуле из уже написанного, но не такого популярного тогда романа Брэма Стокера. Вот в такой компании и служила Авдотья Романовна Круглова, урождённая Гневышева, наследница утерянного состояния Бежецких купцов и промышленников-миллионеров. Так и не найденного, к слову, состояния.

Товарищ майор смотрел за моей реакцией пристально, взглядом, положенным по должности и званию. Я взирал на него исподлобья, хмуро, вполне сообразно и моей репутации душнилы, и вновь приоткрывшейся информации, и ситуации в целом. Одинаково, в общем, мы друг на друга смотрели. Без энтузиазма. Потому что ни один из нас не знал, чего ждать от другого, и можно ли ему, тому, другому, доверять. И опыт прожитых лет так же хмуро подсказывал, что нельзя. И мне подсказывал, и Шкварке. Хотя, какой он теперь Шкварка? Тяжёлая огнемётная система он, «Буратино», о каких не так давно вспоминал дядя Саша. Тоже без всякой радости.

— Вот такие пироги, — повторил Петя.

— Интересная история, — вздохнул Иваныч. — Легенды и мифы Древней Греции плачут от зависти. И эти ихние, грецкие конники, которые мало говорили.

— Лак-к-коники, — не выдержал Стас.

— Ну да, я так и сказал, — согласился подполковник. И замолчал. Словно его привычные и извечные жизнелюбие и говорливость внезапно очень устали.

— История познавательная, это точно, — кивнул я. — Принимая во внимание авторитет и реноме твоих коллег, Петь, я даже сомневаться в ней не стану. Хотя очень хочется, конечно, как в том кино воскликнуть: «Брехня-а-а!».

Я скосил глаза к носу, сопроводив реплику ещё и образом знакомого с детства киногероя. Мужики сдержанно посмеялись, даже Стас. Надо было чуть снизить градус фантасмагории и мистики.

— Но один вопрос не даёт мне покоя сильнее остальных. С какой такой радости и за каким таким интересом ты надумал поделиться этими сведениями из давно и надолго закрытых архивов именно со мной?

Мы с майором смотрели друг на друга совершенно одинаково. Без угрозы и без страха. Но с ожиданием. Мы оба ждали друг от друга информации, недостающей каждому для завершения важного анализа и составления выводов.

— Я, сугубо между нами говоря, в числе прочих обязанностей контролирую некоторые, так скажем, действия и бездействия вокруг ряда… хм… маркеров, — он не выглядел смущённым. На лице была скорее лёгкая досада. Вот только чем вызванная? Необходимостью искать привычные слова для объяснения непривычных явлений? А чем тогда была вызвана эта необходимость?

— История, как ты знаешь, Петля, хранит множество тайн. Часть из них охраняется государством. Не просто табличками и бархатными канатами с надписью: «экспонаты руками не трогать». Некоторые тайны настолько важные, что их государство охраняет даже от себя самого. Или наоборот.

Стас звякнул бокалом, поставив его на столешницу как-то неожиданно неловко для него. И сам вздрогнул от этого звука. Иваныч только поморщился. Мы с Петей сохраняли одинаковые лица. Да, если бы это всё было в кино, я бы подумал, что сцена начинала затягиваться.

— Допустим, — ответил я, стараясь сохранять спокойствие. — Повторю вопрос. Я каким боком к тем загадкам истории, которые Родина прячет сама от себя?

Дядя Саша довольно крякнул, одобрив, видимо, формулировку. Стас дважды кивнул, отрывисто, будто заикаясь даже в жестах.

— Авдотья Романовна Круглова была связана с целым рядом определённых явлений, память о которых, как ты красиво сказал, Родина очень бережно хранит. Её жизнь и, что характерно, смерть тоже содержат некоторые неоднозначные факты. О которых положено знать очень усечённому кругу