Господин следователь 13 - Евгений Васильевич Шалашов

— Вот видите, — развел я руками. — Вы знаете, а Чехов и такой ерунды не знал. Выписал какую-то дрянь, не помогло. Пришлось потом настоящего врача вызывать.

— Так за стол его никто не сажал? — осторожно поинтересовался Ватсон.

— Почему не сажал? Сажали. И ужином его накормили. А куда же девать? Все-таки, доктор пришел, не коновал, да и мы, не аристократия какая-нибудь, а семья трудящихся служащих. Мы ему даже гостевую комнату отвели — как же, человеку в Москву надо ехать, а поезд с утра.

— На Москву еще ночной поезд идет, — сообщил Бобрищев-Пушкин. — Я сам, когда в Новгороде служил, а надо было по делам ехать, на ночной садился.

— Так поздно сообразили, — признался я. — Мы сами ночным ездим. Видимо, Чехову просто хотелось у нас в гостях побывать. А вот зачем — ума не приложу? Сестренка еще мала, чтобы за ней ухаживать, да и…

— Да и батюшка ваш не допустит, чтобы его дочь с доктором и писакой амуры крутила, — хмыкнул Бобрищев-Пушкин. — Для дочери тайного советника жених нужен повыше, да посолиднее.

Эх, бедный мой батюшка. Кажется, Аньку уже и на самом деле за его дочку считают.

— Повыше, да посолиднее — сердцу-то не прикажешь, но то, что Чехова больше в наш дом не пустят, это точно.

— А что вас больше всего обидело? — поинтересовался Ватсон. Ишь, даже глаз прищурил, словно охотник, выцеливающий дичь. Литтенбрант литературный.

— Не скажу, что он нас чем-то обидел — не того полета птица. Удивил. А уж напридумывал… Всем от него досталось. И родителям, и сестренке, и даже коту — вишь, цепочку копеечную у него Кузя перекусил. Мы ему рубль послали, чтобы не плакал. Разве что, про меня правду написал. Про мои занятия литературой.

— Да?

Эрнест Карлович аж придвинулся вместе со стулом.

— Так точно. Про меня написал, что небесталанный писатель, так это в точку. Уж сколько я протоколов понаписал, так ни одному литератору не снилось! Граф Толстой в таком количестве бумагу не переводит. А уж когда пишешь для прокурора обвинительное заключение — это вообще, лебединая песня! Прокопенко бы почитал — от зависти помер.

Интерес на лице Ватсона сменился легким разочарованием. Зато в дело вступил Бобрищев-Пушкин:

— А вот ходят слухи, что Павел Артамонов и Дмитрий Максимов — самые популярные авторы нынче, это Иван Александрович Чернавский.

Они что, перекрестный допрос решили затеять?

— Александр Михайлович, вы же сами видите, — вздохнул я, показывая на свой письменный стол. — Тут бумаги, здесь… и вон там, в шкафу… тоже они же. Пишу-пишу, аж дым из ушей. Когда беллетристику-то писать? Чтобы писать — свободное время нужно, а где его взять? А в Череповце у меня вообще был полный завал. Тут убийство, там кража. Вот, даст бог доживу до пенсии, начну детективы писать. Что-нибудь… про историческое краеведение и провинциальную уголовную хронику. Кому вообще в голову взбрело, что Артамонов и Максимов — судебный следователь Чернавский? Не исключено, что сам Чехов и придумал. Он же мастер разводить литературные мистификации. К нам явился под личиной доктора, это уже потом узнали, что он писатель. Рассказы у него очень талантливые, фельетоны забавные. А уж «Драма на охоте» — отличный образчик детективной повести.

— Нет, это скорее пародия, — покачал головой Бобрищев-Пушкин.

— Пародия? — удивился я. Что-то я ничего пародийного не усмотрел ни в самой повести, ни в фильме.

— Ну как же? — принялся разъяснять товарищ прокурора. — В «Драме на охоте» господин Чехов — Чехонте, демонстрирует штампы наших российских писателей. Имеется граф Карнеев — представитель старой аристократии, проводящий свои дни в распутстве, пьяных загулах, проматывая богатство, которое его пращуры добывали. Оленька — дочка сумасшедшего лесничего, девушка «в красном», на первый взгляд — романтическая особа, а-ля Тургеневская барышня, а на поверку оказывается распутной женщиной, которая вышла замуж за старика Урбенина по расчету, но, обманувшись в своих ожиданиях, прыгает из постели одного любовника, в другую постель. Пшехоцкий, говорящий с польским акцентом, мерзавец, втершийся в доверие к графу, а потом ограбивший своего благодетеля до нитки. Как же нам без мерзавца-поляка-то обойтись? Зиновьев — он же Камышев, судебный следователь, который на службу не ходит, а если и ходит, то для того, чтобы совершить преступление. И два положительных персонажа — уездный врач, типичный толстовец, и Наденька, желающая выйти замуж за графа не из любви, а для того, чтобы перевоспитать старого пьяницу и развратника.

Интересная интерпретация. Если как следует покопаться, так можно и к нашим классикам мостики перекинуть. А Бобрищев-Пушкин, часом, не литературовед в душе? Но про это я спрашивать не стал, а только подсказал.

— Вы, Александр Михайлович, еще про цыган забыли.

— Точно! — демонстративно хлопнул себя по лбу товарищ прокурора. — Цыганский хор — это символ морального падения и распутства. Как же нам без цыган или без цыганского хора?

Бобрищев-Пушкин уже собрался уходить, но я успел выскочить, и вручить ему две бумаги.

— Александр Михайлович, завизируйте, будьте добры.

Товарищ прокурора ушел, я уселся и виновато развел руками:

— Увы, Эрнест Карлович, я не литератор. Сожалею, если заставил вас потратить время.

— Да, очень жаль, — посетовал Ватсон. — У меня была замечательная идея — написать большой очерк о писателе, что служит судебным следователем. Не судьба…

Я понадеялся, что литератор уйдет, так нет.

— Александр Михайлович мне сказал, что вам поручено проверить дело Сарры Беккер, вернувшееся на доследование?

— Да, совершенно верно. Работа идет, надеюсь, что мне удастся выполнить свою задачу, но пока дело не завершено, не смогу дать вам никаких комментариев. Поэтому, не хочу попусту отнимать у вас время.

— М-да, Иван Александрович, — покачал головой Ватсон. — только что вы с таким увлечением повествовали о визите в ваш дом господина Чехова, рассуждали о литературе, а теперь, словно бы подменили. И язык ваш стал какой-то…

— Суконный язык, — подсказал я. — Я не люблю пустопорожних сенсаций, слухов, которые раздувают журналисты. К вашему брату у меня никаких претензий нет — работа у вас такая, да и газету продавать надо, что тут поделать?

— Превратное у вас отношение к нашему брату, — усмехнулся Ватсон. — А между тем, о вас в газетах пишут исключительно в превосходной степени — мол, молодой следователь, принципиальный, награжден орденами за спасение жизней нижнего чина и исправника, расследовавший громкие убийства в Череповецком уезде.

— Подождите немножко, — улыбнулся я в ответ. — Все мы под богом ходим, все может статься. Предположим — оступлюсь где-нибудь, те же газеты начнут писать, что Чернавский никаких преступлений не раскрывал, все это блеф,