Лекарь Империи 16 - Александр Лиманский

Что с ними произошло?

Я открыл глаза.

Ордынская стояла передо мной, белая как мел. По её вискам катился пот, руки дрожали в моих руках. Но она стояла.

— Лена, — я разжал пальцы, отпустил её запястья. — Всё. Закрывайся. Ставь щит обратно.

Она кивнула, зажмурилась, и я увидел, как дрожь в её плечах стихла — фильтр вернулся на место, отсекая чужую боль. Ордынская сделала шаг назад и привалилась к дверному косяку, тяжело дыша.

— Что вы увидели? — спросил Семён.

Шипа сидела на подоконнике и смотрела на меня.

— Семён, — я повернулся к ординатору. — Подними Тарасова. Буди Коровина. Все — сюда.

— Что случилось? — повторил он, уже поднимаясь со стула.

— На трассе засада, — сказал я. — Группа Серебряного не приедет.

После этих слов я вылетел в коридор. Двери бокса хлопнули за спиной. Каблуки застучали по линолеуму, и звук отдавался в пустом коридоре, как барабанная дробь перед казнью.

Кобрук стояла у лифта.

Она явно готовилась спуститься вниз, встречать машину Серебряного, как договаривались.

— Илья, — начала она, увидев меня. — Машина должна быть с минуты на…

— Отмена, — я перебил её. — Анна Витальевна, слушайте внимательно. Величко запереть в боксе. Никого не пускать, ни одну живую душу, кроме моих людей. Семён у двери, сами внутри. Охрану удвоить, если найдёте кого поднять. Машина Серебряного не приедет.

Кобрук уставилась на меня. Складка между бровей прорезалась глубже, скулы заострились. Она не переспросила. Но глаза сделали то, что всегда делали глаза хорошего управленца: просканировали собеседника за полсекунды и извлекли информацию из мимики, позы, темпа речи.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

— Долго объяснять. На трассе засада, группу перехватили. Я еду туда.

— На чём?

— Скорая.

Кобрук молчала ровно две секунды. Я видел, как за эти две секунды в её голове прокручиваются варианты: отказать, приказать остаться, потребовать доказательств.

— Иди, — сказала она. — Я беру на себя ситуацию тут.

Я кивнул и побежал.

Коридор, лестница, этаж вниз, поворот. Ноги работали на автомате, а голова считала: расстояние до красного пятна — примерно пятнадцать километров по объездной, если метель не забила дорогу окончательно. Время — двадцать минут с сиренами. Может, двадцать пять. Если повезёт.

Реанимационный чемодан стоял в холле, у стойки дежурной медсестры, где ему и положено стоять — оранжевый, тяжёлый, набитый всем, что может понадобиться, когда жизнь утекает из тела быстрее, чем ты успеваешь её ловить.

Я схватил чемодан. Медсестра за стойкой вскинула голову.

— Илья Григорьевич?..

— Второй чемодан достань. Быстро.

Она кивнула и метнулась к шкафу.

Тарасов появился как по расписанию. Он вышел из ординаторской, увидел моё лицо, посмотрел на чемодан в моей руке, и что-то в его собственном лице переключилось, как переключается тумблер.

Без вопросов. Ни одного слова. Он шагнул к медсестре, принял второй чемодан, повернулся ко мне.

— Я с тобой, командир.

Ордынская выбежала из бокса следом. Бледная, с дрожащими руками, с расширенными зрачками, но на ногах.

После того что я только что пропустил через неё, большинство биокинетиков лежали бы пластом, а она бежала по коридору, накинув халат, и в её глазах горела та решимость, которую я видел у неё только однажды, в подвале, когда она удерживала жизнь Орлова голыми руками.

— Я нужна? — не вопрос. Скорее утверждение. Она знала, что нужна.

— Как навигатор, — ответил я на бегу. — Покажешь направление.

Холл первого этажа. Стеклянные двери, за которыми крутилась белая стена метели. Я толкнул дверь плечом, и ветер хлестнул в лицо ледяной крупой, мгновенно выбив слёзы.

У крыльца уже стояла карета скорой помощи. Кобрук действовала оперативно. Белая, с оранжевой полосой, номерной знак залеплен снегом.

Водительская дверь открылась. Высунулась голова в вязаной шапке, немолодое, обветренное лицо с усами, прокуренными до желтизны.

Сергеич.

Водитель скорой помощи с которым я начинал путь в этой больнице. Он меня запомнил. Я его запомнил. Этого хватало.

— Сергеич! — я рванул заднюю дверь, забросил чемодан в салон. Тарасов следом, Ордынская после него. — Люстры на полную! Гони на Южную объездную, в сторону моста через Оку!

Сергеич не спросил «зачем». Его усы дрогнули — губы сжались в линию. Опустил голову и повернул ключ зажигания.

Сирена взвыла, разрезав ватную тишину метели. Синие и красные проблески замигали по стенам здания. Сергеич выжал газ, и машина рванула с места, задними колёсами проскользнув по обледеневшему асфальту.

В салоне было тесно. Тарасов сидел напротив, чемодан между колен, руки на застёжках — готов открыть в любую секунду. Его лицо, освещённое мигающими всполохами сирены, было спокойным с той особой разновидностью спокойствия, которую дают годы в горячих точках. Не расслабленность. Сжатая пружина, которая ждёт момента.

— Что на месте? — спросил он. Коротко, по-военному.

— Множественные пострадавшие, — ответил я. — Магические повреждения. Физические травмы. Подробностей нет.

Тарасов кивнул. Ему хватило. Глеб Тарасов вообще относился к той категории людей, которым подробности нужны для планирования, а для действия достаточно направления.

Я взял Ордынскую за руку. Она вздрогнула, но не отдёрнулась. Ладонь мокрая, холодная, пальцы подрагивают. Я не стал тянуться к Сонару, потому что не хотел снова пропускать через неё чужую боль. Просто держал за руку, и она чувствовала.

— Левее, — сказала Ордынская через минуту, когда Сергеич вывернул на объездную. — Сильнее левее. Там… ближе.

— Сергеич, на развилке налево!

— Понял!

Машину мотало. Дорога была скверной — снег лежал плотным слоем, дворники не справлялись, видимость от силы тридцать метров.

Сергеич гнал, и гнал уверенно, с тем чутьём старого водителя, который угадывает дорогу не глазами, а задницей, по вибрации руля, по тону двигателя, по тому, как машина ведёт себя в повороте.

Сирена выла. Встречных не было — кто в здравом уме выезжает в такую метель ранним утром?

— Прямо, — говорила Ордынская. — Прямо. Ещё прямо. Ближе. Сильнее.

Красная точка пульсировала в моём сознании, даже без прямого контакта с Сонаром. Один раз увидев, не забудешь — отпечаток остался, как ожог на сетчатке после вспышки.

— Два километра, — прошептала Ордынская, и её пальцы сжались на моём запястье. — Может, меньше. Там много… Там очень плохо, Илья Григорьевич.

— Знаю. Держись.

Сергеич прибавил газу. Машина взревела, подпрыгнула на колдобине и ринулась вперёд, в белую стену.

Метель