Лекарь Империи 16 - Александр Лиманский

Хриплый, слабый, но с той фирменной интонацией, с тем неподражаемым сарказмом, который за месяцы совместной жизни въелся в мою память, как мелодия, которую невозможно забыть.

— Я тут, между прочим, кровью истекаю, — продолжил он, и его правый глаз прищурился с выражением оскорблённого достоинства, — пока ты на скорой с мигалками катаешься. Мог бы и побыстрее.

Глава 16

Радость длилась ровно одну секунду.

Фырк жив. Вот он. Смотрит на меня одним глазом, дерзит, и в этой дерзости — вся его суть, вся наша история и месяцы вместе.

Секунда кончилась.

Потому что я посмотрел вниз.

Плед под Фырком был бурым, тем специфическим оттенком, который приобретает ткань, когда в неё впитывается кровь и начинает подсыхать по краям, оставаясь влажной в центре. Я видел этот цвет тысячи раз. Цвет, который не спутаешь ни с чем.

Лужица собралась у правого бока, там, где шерсть слиплась коркой. Маленькая — с чайное блюдце. Для человека это ничто, промокашка, повод наклеить пластырь и забыть. Для существа весом в сто восемьдесят граммов это катастрофа.

Мозг переключился. Щёлк — и нет больше Ильи, который скучал по своему бурундуку. Есть лекарь, который видит пациента. Маленького, критически обезвоженного, с продолжающейся кровопотерей.

Объём крови у животного такого размера — десять-пятнадцать миллилитров. Это не стакан и не рюмка. Это напёрсток. Каждая капля на этом пледе — процент от общего объёма. Каждая минута промедления — шаг к геморрагическому шоку, из которого зверя весом в сто восемьдесят граммов можно и не вытащить.

Я потянулся к Сонару.

Луч прошёл сквозь рыжую шерсть, сквозь содранную кожу, сквозь подкожную клетчатку — тонкую, как папиросная бумага. И увидел.

Латеральная подкожная вена. Порвана. Сосуд толщиной с швейную нитку, из которого сочилась кровь — медленно, упрямо, по капле. Не артериальное, слава богу. Артериальное при таком размере тела убило бы его за минуты. Венозное за часы. Но часы уже шли, и шли давно.

Сердце — сто сорок ударов в минуту. Для бурундука нормальный ритм — триста пятьдесят-четыреста. Сто сорок означало, что сердечная мышца на пределе и компенсаторные механизмы исчерпаны. Организм сдавал позиции.

— Ну что ты уставился, двуногий, — Фырк шевельнул ухом. Голос стал тише, чем секунду назад, и это было плохим знаком. — Я не музейный экспонат. Хотя, конечно, мог бы быть. «Бурундук обыкновенный, героический, в натуральную величину»…

— Помолчи, — сказал я.

И Фырк помолчал. Без спора, без «а ты мне не указывай», без привычного фырканья, давшего ему имя. Просто закрыл глаз и уронил голову на плед.

Это напугало меня сильнее, чем вся кровь на ткани. Фырк, который не спорит, — это Фырк, у которого не осталось сил спорить.

Ворон шевельнулся. Приподнял здоровое крыло, и движение далось ему с видимым трудом — мышцы дрожали, перья тряслись.

— Лекарь, — голос хриплый, скрипучий, но в нём звенела сталь. — Он держался всю дорогу. Не позволял себе отключиться. Сказал, что должен добраться до своего двуногого. Дословно: «Если этот идиот увидит мой труп, он наделает глупостей, а мне потом отвечай».

Даже сейчас. Даже истекая кровью в кузове грузовика. Думал обо мне.

Я сглотнул.

— Уважаемый! — я обернулся к менталисту, который стоял за моим плечом и смотрел на содержимое микроавтобуса с выражением человека, попавшего в параллельную реальность.

— Моя фамилия — Рогов, — представился он.

— Разумовский, — отозвался я. — Мне нужна минута. Потом займусь вашими людьми.

Рогов моргнул. Кровь из его правой ноздри уже подсохла бурой дорожкой на верхней губе, но из левой продолжала сочиться, и он прижимал к ней скомканный платок, пропитавшийся насквозь.

— Разумовский, — произнёс он, и в его голосе было столько неверия, что хватило бы на целый зал суда, — вы сейчас серьёзно? Корнеев похоже в коме. У него третья степень нейроконтузии, мозг отекает, зрачки на свет не реагируют. Ещё полчаса — и отёк дойдёт до ствола, и тогда никакой лекарь…

— Глеб! — я повернулся к первому микроавтобусу и повысил голос ровно настолько, чтобы Тарасов услышал сквозь стенку салона. — Корнеев — твой. Магнезия двадцать пять процентов, десять кубиков внутривенно, медленно. Дексаметазон двенадцать миллиграммов. Если судороги — пропофол, титровать до эффекта. Защищай нейроны, глуши отёк. Ты знаешь протокол.

Из глубины микроавтобуса донёсся голос спокойный, рабочий Тарасова:

— Принял. Магнезия пошла. Сатурация восемьдесят девять, интубирую.

Тарасов не нуждался в моём присмотре. Протокол защиты мозга он мог выполнить в темноте, на ощупь, под обстрелом, и выполнить так, что ни один профессор кафедры не нашёл бы к чему придраться.

Рогов смотрел на меня, и в его заплывающих глазах читалось то мучительное противоречие, которое я видел у коллег каждый раз, когда мои решения казались им безумием.

С одной стороны — раненый товарищ в коме. С другой — лекарь, который вместо товарища занимается бурундуком. Для человека, не знающего контекста, картина выглядела дико. Я бы и сам так подумал, если бы не знал.

— Рогов, — сказал я, и сменил тон. Тише, без команды. Так говорят с людьми, которым нужно объяснить, а не приказать. — Это не белка. Это дух-хранитель. Мой фамильяр. Существо, которое, судя по тому, что рассказал ваш коллега, только что спасло вашей группе жизнь. Если он умрёт на этом пледе, пока я буду заниматься ссадинами — я этого себе не прощу. А Корнеевым занимается лучший реаниматолог, которого я знаю. Вопросы?

Рогов сжал челюсть. Я видел, как желваки вздулись под разбитой кожей скулы. Он не был согласен. Но он был менталистом, а менталисты — люди, которые умеют считывать чужую уверенность. Мою уверенность он считал. И она перевесила.

— Делайте что должны, — процедил он и отвернулся к своим.

Я наклонился в салон микроавтобуса. Фырк лежал на пледе. Ворон нахохлился рядом, прикрывая его здоровым крылом.

Руки двигались сами. Я подвёл ладони под весь плед целиком, с обоими пассажирами, потому что разделять их сейчас означало тратить время и причинять лишнюю боль.

Ворон дёрнулся, когда мои пальцы оказались рядом. Клюв щёлкнул — рефлекс, не агрессия. Чёрные глаза уставились на меня, оценивая.

— Спокойно, старый, — сказал я, и вложил в голос столько мягкости, сколько мог себе позволить в такую минуту. — Я