Лекарь Империи 16 - Александр Лиманский

Он живой.

Побитый, ободранный, с напёрсток крови в жилах и тремя стежками на вене — но живой. Настоящий. Материальный. С сердцем, которое бьётся, с лёгкими, которые дышат, с шерстью, которая пахнет.

Фырк.

Мой Фырк.

С ним все будет в порядке. Я в этом не сомневался. Сейчас он стабилен. Остается только отдохнуть и набраться сил.

Ворон ждал.

Теперь, когда Фырк стабилизировался и дышал ровно, Ворон повернул голову ко мне. Медленно, с достоинством, которое не могли отнять ни боль, ни грязь, ни кровь на перьях.

— А пушистый не врал, — произнёс он. Голос скрипучий, усталый, как несмазанная дверная петля. Но за скрипом стояло что-то настоящее. — У тебя и правда золотые руки, двуногий.

— Спасибо, — сказал я. — А теперь давай посмотрим, что с тобой.

Ворон покосился на меня одним глазом. В этом взгляде мелькнуло то, что я видел у пожилых пациентов, которых жизнь научила не доверять никому, но обстоятельства не оставили выбора.

— Смотри, — разрешил он. — Но учти, лекарь: я не бурундук. Я не буду лежать смирно и делать умильные глаза.

— Умильных глаз от тебя никто и не ждёт, — ответил я, уже подводя руки к повреждённому крылу.

Глава 17

Сонар вошёл в ткани птицы, и картинка развернулась передо мной слоями, знакомыми и одновременно чужими.

Птичья анатомия — не человеческая, не бурундучья, она имеет свою логику и архитектуру. Полые кости, пневматизированные для лёгкости. Мощный киль грудины, к которому крепятся лётные мышцы. Система воздушных мешков, дублирующих лёгкие.

Левое крыло. Плечевой сустав — вывих.

Головка плечевой кости выскочила из суставной впадины и уехала вперёд и вниз, натянув связки до предела. Ниже — лучевая кость. Закрытый перелом в средней трети, без смещения, слава богу, но с трещиной, которая при неосторожном движении могла разойтись.

Не смертельно. Но без вправления и фиксации Ворон не полетит. Ни завтра, ни через неделю. А если оставить как есть — сустав зарастёт в неправильном положении, и не полетит уже никогда.

— Вывих плеча и перелом лучевой, — сообщил я. — Вправлять буду сейчас. Обезболить тебя мне нечем — у меня нет птичьих дозировок, а человеческие дозы тебя убьют.

Ворон хмыкнул. Или каркнул. Звук был где-то посередине.

— Лекарь, мне триста двадцать семь лет. Я пережил чуму, две войны, императоров с реформами и четыре месяца в клетке. Думаешь, меня напугает вывих?

— Нет. Но предупредить я обязан.

— Предупредил. Давай.

Я посмотрел на Ордынскую которая изумленно наблюдала за нашим разговором.

— Лена, подержи его. Корпус, не крыло. Обхвати мягко, но крепко. Когда я дёрну — он рванётся, это рефлекс. Не отпускай.

Ордынская подвинулась ближе. Её руки, ещё подрагивавшие после биокинетического жгута, легли на тело Ворона — одна на спину, другая под грудь. Ворон покосился на неё, но не дёрнулся. Принял. То ли потому что доверял, то ли потому что сил сопротивляться уже не осталось.

Я взял крыло. Левой рукой зафиксировал лопатку, правой обхватил плечевую кость чуть ниже сустава. Птичьи кости под пальцами ощущались совсем не так, как человеческие — тоньше, легче, с какой-то хрупкой упругостью, как у фарфоровых трубочек.

Угол. Тяга. Ротация.

Одно движение — быстрое, точное, без лишней силы. Смещённая головка скользнула по краю впадины, упёрлась, и я довернул на два градуса. Щелчок. Глухой, мягкий, ощутимый больше пальцами, чем ушами.

Ворон каркнул коротко и резко.

Один-единственный звук, вырвавшийся сквозь сжатый клюв и всё. Тело напряглось в руках Ордынской, когти скребанули по пелёнке, перья на загривке встали дыбом. А потом моментальное расслабление. Потому что боль от вывиха уходит в ту же секунду, когда сустав встаёт на место. Это одно из немногих состояний в медицине, где облегчение наступает мгновенно, без оговорок и лагов.

— Дыши, — сказал я. — Сустав на месте.

Ворон повернул голову. Чёрный глаз уставился на меня. Зрачок пульсировал, медленно расширяясь — болевой шок откатывал, адреналин схлынул.

— Больно? — спросил я.

— Терпимо, — отрезал Ворон. Помолчал. — Бывало хуже.

Не сомневаюсь. У существа, пережившего чуму и четыре месяца в клетке, порог боли калиброван по другой шкале.

Теперь фиксация. Перелом лучевой кости требовал иммобилизации, а вправленный сустав покоя. Гипс на птичье крыло я накладывать не собирался, да и нечем было. Но в реанимационном чемодане нашлось то, что нужно: жёсткая термопластическая шина, которую обычно используют для фиксации пальцев. Размер как раз для вороньего крыла.

Я отрезал кусок шины, размягчил его, обжал вокруг сломанной кости, повторяя контур. Сверху бинт. Тонкий, эластичный, несколько витков вокруг крыла, потом к телу, фиксируя всю конструкцию в прижатом положении. Птичий аналог повязки Дезо, если угодно. Принцип тот же, что у людей: обездвижить, дать срастись, не позволять дёргаться.

Ворон терпел. Молча, стоически, только когти скрежетали по столику при каждом витке бинта. Когда я закончил и закрепил повязку, крыло было плотно примотано к телу, и Ворон стал похож на… пингвина. Нахохленного, злого, безмерно оскорблённого в лучших чувствах пингвина.

Он посмотрел на себя. На перебинтованное крыло. На белые витки бинта, контрастирующие с чёрными перьями.

— Унизительно, — констатировал Ворон.

— Зато эффективно. Три недели, и перелом срастётся. Не трогай повязку и не пытайся расправить крыло.

— Три недели, — повторил Ворон тоном человека, которому объявили тюремный срок. — Пушистый мне за это заплатит. Я, между прочим, летел с его тушкой в клюве через засаду. Мог бы, между прочим, не лететь. Мог бы, между прочим, сидеть в тёплом грузовике и клевать хлебные крошки.

— Но не сидел.

Ворон замолчал. Покосился на спящего Фырка. И ничего не ответил, потому что отвечать было нечего. Не сидел. Полетел. Выбрал, и выбор этот сказал о нём больше, чем любые слова.

Мой взгляд зацепился за правую лапу.

Браслет. Тот самый, который я заметил ещё в микроавтобусе. Теперь, вблизи, при свете лампы и через линзы лупы, я разглядел его в деталях.

Металлический обруч, плотно облегающий цевку, — тусклый, серый, матовый, без блеска. На внешней стороне — мелкие знаки, вырезанные с точностью, которая не бывает ручной.

Руны. Я не разбирался в рунической магии так, как Серебряный, но даже мой неспециализированный Сонар улавливал исходящее от браслета холодное, давящее поле. И оно было неприятное, как постоянная головная боль, ноющая на грани сознания.

—