Космонавт. Том 5 - Феликс Кресс

я уверен, что нам подложат свинью в самое ближайшее время. Только не знаю, каким образом. Навредить технике и сорвать сам запуск? Возможно, но это сложно, так как у нас к охране сейчас относятся серьёзнее, чем когда бы то ни было. Думаю, зайдут с другой стороны, менее очевидной и непредсказуемой.

Ершов кивнул. Видимо, я озвучил его же мысли.

— Думаешь, удар нанесут по вам? Очередное покушение?

Я покачал головой.

— Нет, Александр Арнольдович. Это вряд ли. Они пытались, но промахнулись. Знают, что за нами приглядывают.

Он внимательно посмотрел на меня.

— У тебя основания есть, или ты сейчас красивую теорию строишь?

Немного подумав, я ответил:

— Думаю, есть. Помните один из последних семинаров, на котором я выступал? Ой, прошу вас, не нужно делать удивлённое лицо. Я знаю, что вы за мной приглядываете с тех самых пор, как я поступил в ДОСААФ. Так вот, тогда шептались, что семинар посетят люди из очень высоких кабинетов. Имён я не знаю, сразу говорю. Но думаю, вы и без этого понимаете, о ком я.

— Понимаю. Мы их проверили. Ничего подозрительного не обнаружили. Репутация у них отличная. Похоже, это личная неприязнь. И, судя по всему, — он покосился на меня и прищурился, — взаимная.

— Возможно, — не стал отпираться я. — В конце концов, я космонавт, а не сыскарь. Но я бы всё равно проследил за ними.

Ершов прищурился и задумчиво посмотрел в окно. Это обычно означало, что он начал обдумывать информацию и разговор на этом окончен.

— Ладно, — сказал он. — Посмотрим, что можно будет с этим сделать.

На этот раз он усмехнулся уже открыто.

— Иди работай, товарищ Громов. Пока тебя не нагнали журналисты.

Я кисло поморщился и, попрощавшись, ушёл. А журналисты меня всё же настигли. И не раз.

Весна в этом году была ранняя и бурная. Солнце щедро делилось своим теплом, и буквально за несколько дней Звёздный поплыл, закапал, зашуршал, а на деревьях вскоре показалась первая молодая зелень.

С «Мосфильма» к нам прислали не абы кого, а Даниила Храбровицкого, который в это время был на волне популярности. Говорил он спокойно, не напирал, слушал вдумчиво, вникал в самую суть и не пытался всех вокруг немедленно превратить в персонажей. За это ему отдельное спасибо.

— Мне не нужна одна лишь красивая картинка, — сказал он нам при первом знакомстве. — Её и без нас наснимают. Нам нужна правда. В пределах того, что нам разрешат показать, конечно.

После этого он больше наблюдал за нашей работой и лишь изредка задавал уточняющие вопросы. Да и те были больше неожиданными, чем касались какого-то определённого тренажёра или набившего оскомину: не страшно ли вам лететь на Луну?

В общем, к моему неожиданному удовольствию и тихой радости с ним было довольно легко работать. Чего не скажешь о журналистах и фотографах, которые терзали нас на всю катушку, как только мы попадали в их загребущие лапки.

Первая фотосъёмка для газет по ощущениям была более изматывающей, чем центрифуга. Я ещё с прошлой жизни не любил вот это вот всё: вспышки фотокамер, повторяющиеся вопросы по десятому кругу, бесконечные «встаньте так, улыбнитесь эдак».

Вот и тогда нас заперли в одном из залов ЕККП, где заранее натянули нейтральный задник с флагом, развесили свет и поставили рядом пару узнаваемых космических атрибутов, чтобы любой читатель потом понял, что речь идёт не о шахматном турнире и не о съезде геологов.

Фотографов было несколько. Все, как водится, знали, что именно нам нужно делать.

— Чуть левее, — командовал один.

— Не так строго, — говорил второй.

— Теперь, наоборот, строже, — вносил свою лепту первый.

— Смотрите не в объектив, а поверх него.

— Товарищ Громов, подбородок чуть выше.

— Нет, не настолько.

Рядом щёлкали затворы, кто-то менял лампы, кто-то подсовывал нам шлем, чтобы подержать «для кадра».

И всё в таком духе. К концу съёмки хотелось рычать и умчаться на Луну прям так, пешком. Но приходилось терпеливо выполнять команды и улыбаться. Ну или не улыбаться. Работа есть работа.

Где-то спустя неделю нас собрали в ЕККП, где мы дали первое интервью для телевидения. Вопросы были предсказуемы до обидного: что вы чувствуете перед полётом? Не страшно ли вам? О чём думает советский человек на пороге такого события? Что вы скажете молодёжи? Как относятся к этому ваши близкие?

Эти вопросы я слышал к этому моменту уже много раз, но всё равно отвечал, как в первый раз, сохраняя осторожность. Скажешь что-то лишнее — и газетчики тут же перевернут твои слова и придадут им совершенно иной смысл. Знаем, плавали, и подобного сценария хотелось избежать.

— Ощущения перед полётом? — переспросил я одного особенно бойкого журналиста. — Обычные рабочие. Мы не на прогулку собираемся.

Он немного растерялся, но быстро взял себя в руки.

— И всё же?

— И всё же я в первую очередь думаю о том, чтобы сделать свою работу как следует.

К счастью, этот ответ всех устроил, и от меня отстали, переключив внимание на Юрия Алексеевича, который был более благодушно настроен к журналистам. Да и командир экипажа он.

Храбровицкий в это время стоял чуть в стороне и смотрел, как мы даём интервью. С вопросом он подошёл позже, когда журналистов от нас аккуратно оттеснили.

— Можно один неофициальный вопрос? — спросил он.

— Попробуйте.

— Как думаете, что сложнее: полететь на Луну или остаться здесь и ждать вашего возвращения?

Интересный вопрос, не похожий на все прочие. Да, он спросил, скорее всего, тоже о близких, но сама формулировка мне понравилась. Сначала хотел ответить дежурно. Потом передумал.

— Думаю, это одинаково непросто. Всё зависит от человека. Если говорить только за себя, то мне гораздо проще рисковать собой, чем кем-то. Особенно когда нет возможности повлиять на благополучный исход. Поэтому я занимаюсь тем, чем занимаюсь.

Он кивнул, будто именно это и хотел услышать, и больше ничего не спросил.

К июню фото и видео ушли в редакции, а вскоре появились первые публикации. Люди в ЕККП и на улице стали чаще задерживать на нас взгляд. Моя жизнь в очередной раз совершила кульбит и резко изменилась с приходом популярности. При этом сама работа никуда не делась.

К началу июля жизнь как будто выровнялась.

Работа шла. Пресса крутилась где-то на периферии. Храбровицкий время от времени появлялся, смотрел, слушал, что-то записывал. Ершова тоже не было видно, значит, он занят делом.

Дома Катя научилась безошибочно угадывать, когда меня лучше не трогать с порога, а когда можно сразу вручить мне Димку на руки, понимая, что это будет лучшим лекарством после тяжёлого