Год урожая 1 - Константин Градов

«Рассвет» — работал. Системно. Ночной полив, мульчирование, рыхление, приоритеты. Не идеально — идеально невозможно, когда одна насосная станция и речка обмелела до ручья. Но — системно. И это — видели. Район — видел. Соседи — видели. Слухи — расходились, как круги по воде (или — по тому, что от воды осталось): «В Рассветове — поля зелёные. А у нас — жёлтые. Почему?»

Потому что — мульча. Потому что — ночной полив. Потому что — председатель с лопатой на поле в два часа ночи.

Простые ответы. Но — попробуй их услышать, когда тридцать лет делал по-другому.

К тридцатому июня — две недели без дождя. Жара — не спадала. Прогноз (я узнавал через районную метеостанцию — звонил каждое утро) — «без существенных осадков». На советском метеоязыке это означало: дождя не будет.

Поля «Рассвета» — держались. Пшеница — зелёная, крепкая (на четвёртом — с мульчей — особенно). Ячмень — похуже, но — живой. Горох — стоял (засухоустойчивый, как и обещал Крюков). Кукуруза — страдала больше всех (влаголюбивая), но — терпела.

Крюков — ходил по полям каждый день. Щупал землю. Смотрел на листья. Считал. Приходил ко мне — докладывал:

— Палваслич, четвёртое поле — хорошо. Влажность почвы — тридцать два процента в корневом слое. С мульчей — на пятнадцать процентов выше, чем без. Пятое — чуть хуже, там суховей сильнее, но — держимся. Шестое — после мульчирования пошло на поправку. Потери — пока десять-двенадцать процентов от прогнозируемого урожая. Если дождь пройдёт до конца июля — уложимся.

Десять-двенадцать. Не тридцать-сорок.

Разница — мульча, ночной полив и двести человек, которые не спали ночами.

Я записал в блокнот:

«30 июня. Засуха — 18 дней без дождя. Прогноз — ещё 3–4 недели. Потери 'Рассвета» — 10–12%. Потери «Зари коммунизма» (Хрящев) — 20%+, и растут. Потери по району — 25–30% (оценка).

Мульчирование — работает. Кузьмич: «Ну, мать твою, работает.» Ночной полив — работает. Рыхление — работает.

Люди — устали. Но — держатся. Потому что — видят результат. Зелёные поля — на фоне жёлтых соседских — лучшая мотивация.

Район — заметил. Звонил Сухоруков (первый секретарь): «Дорохов, у тебя правда поля зелёные?» — «Правда, Пётр Андреич.» — «Хм. Заеду.»

Пусть заезжает. Нам есть что показать.

Дождь — будет. Я знаю. Конец июля. Нужно продержаться — четыре недели.

Продержимся.'

Закрыл блокнот. За окном — жара. Тридцать четыре градуса. Небо — синее, пустое, безнадёжное.

Но — поля зелёные. И это — пока — достаточно.

Глава 18

Июль — пекло.

Другого слова нет. Не «жара» — жара была в июне. Не «зной» — зной звучит красиво, а красоты тут не было. Пекло. Тридцать пять градусов — в тени. На солнце — за сорок. Небо — белое от зноя, выцветшее, как застиранная простыня. Ветер — восточный, сухой, горячий — не охлаждал, а обжигал, как из-за заслонки печи.

Дождей — нет. Больше месяца. С двенадцатого июня — ни капли. Земля — серая, растрескавшаяся. Речка Рассветовка — обмелела до ручья: в июне по ней можно было плавать, в июле — перейти, не замочив коленей. Пруд — на треть. Берег отступил на пять метров, обнажив глинистое дно, покрытое сетью трещин.

По области — тревога. Облсельхозуправление — ежедневные сводки: «недобор», «потери», «прогнозы неблагоприятные». Районная газета «Заря» — передовица: «Засуха — испытание для хлеборобов». Метеостанция — я звонил каждое утро, в семь, и каждое утро слышал одно: «Без существенных осадков.»

Без. Существенных. Осадков.

Пятого июля — экстренное совещание. Райком. Все председатели — в зале.

Райком КПСС Н-ского района — двухэтажное здание на центральной площади районного центра. Портрет Брежнева (большой, парадный), флаг (красный, бархатный), кабинеты (одинаковые, казённые, с зелёными стенами). Зал заседаний — на втором этаже: длинный стол, стулья, графины с водой, и — люди. Двадцать два председателя колхозов и совхозов района. Двадцать два хозяйства. Двадцать два доклада.

Я сидел в третьем ряду. Смотрел на лица.

Мрачные. Все — мрачные. Загорелые, обветренные, усталые лица мужиков, которые месяц не спали нормально и смотрели, как их хлеб горит. Галстуки — ослаблены (жара). Пиджаки — на спинках стульев. Рубашки — мокрые от пота. Графины — пустые (воду выпили до начала).

Сухоруков — за столом президиума. Пётр Андреевич Сухоруков, первый секретарь райкома, пятьдесят шесть лет. Полный, представительный, лысеющий. Костюм — хороший (единственный в зале, на ком костюм сидел как костюм, а не как мешок). Галстук — красный (партийная привычка). Лицо — одутловатое, но — глаза. Маленькие, внимательные. Глаза человека, который двадцать лет в системе и умеет считать — не тонны, а расклады: кто доложит, кто провалится, кого прикрыть, кого — подставить. Сухоруков — не злодей. Сухоруков — чиновник-выживальщик. Главный принцип: дай области доложить хорошие цифры, и область — не тронет.

— Товарищи, — начал он, — ситуация тяжёлая. Область ждёт от нас объективной картины. Прошу — по порядку. Каждый — по своему хозяйству. Коротко. Цифры.

Начали. Первый — председатель из Красного: «Потери — двадцать пять процентов озимых. Кормовые — сорок. Скот — кормить нечем.» Второй — из Ленинского: «Тридцать процентов. Пруд высох. Водопой — организовали с речки, но речка мелеет.» Третий, четвёртый, пятый — то же самое: двадцать пять, тридцать, тридцать пять. Один — честно: «Я думаю — сорок, но пока пишем двадцать пять. Чтобы не нервировать.»

Сухоруков слушал. Записывал. Лицо — не менялось (двадцать лет практики: лицо — маска, эмоции — потом, наедине с рюмкой).

Хрящев. Геннадий Фёдорович. «Заря коммунизма». Крупный, грузный, багровое лицо (давление плюс алкоголь плюс злость). Встал — тяжело, как медведь с лежанки. Золотые часы (подарок обкома) блеснули на запястье.

— «Заря коммунизма», — сказал он. Голос — громкий, командный, с хрипом. — Потери — двадцать пять процентов. — Помолчал. — Пока — двадцать пять. Если дождя не будет до конца месяца — сорок. Может — пятьдесят.

Зал — молчал. Все знали: Хрящев приукрашивает. Двадцать пять — это то, что он напишет в отчёте. На самом деле — сорок уже сейчас. Его «Заря коммунизма» — горела. Потому что Хрящев руководил, как руководил всегда: крик, приказ, без плана. Дневной полив, который испарялся, не дойдя до корней. Горючка — сожжена на бессмысленные перевозки. Мужики — деморализованы.

— Дорохов, — сказал