Год урожая 1 - Константин Градов

Потом сказал:

— Палваслич. Я тридцать лет на этой земле. Ни разу — ни разу — мне не было выгодно работать хорошо. Работай — не работай — девяносто рублей. А теперь — выгодно. — Помолчал. — И знаешь что? Так и надо было с самого начала.

Мужики — молчали. Серёга — присвистнул (по-своему — оценил). Дед Тимофей — кивнул (по-своему — «а я говорил… нет, не говорил, но — правильно»). Остальные — переглядывались: двадцать восемь. Рекорд. Их рекорд.

Я — молчал тоже. Потому что — не нужно было слов. Цифра — говорила сама. Двадцать восемь. Бригадный подряд. Работает.

К первому сентября — уборка завершена. Все поля. Все бригады. Всё зерно — на току, просушено, отсортировано.

Крюков и Зинаида Фёдоровна сидели в бухгалтерии — трое суток подряд, с калькулятором (механическим, «Феликс», с ручкой, которую крутить — как мясорубку), с ведомостями, с журналами. Считали. Пересчитывали. Снова считали.

Итог:

Колхоз «Рассвет» — план выполнен на сто двенадцать процентов. По зерну. При засухе. Когда средняя по району — восемьдесят пять. Когда Хрящев — семьдесят два (и это — с приписками; без приписок — шестьдесят).

Молоко — подтянулось: план — сто четыре процента. Антонина — расцвела (четыреста голов, все живы, падёж — ноль с апреля; доильные аппараты — два из четырёх починены на рембазе Зуева; кормовая база — обеспечена, несмотря на засуху).

Свиноферма — стабильно: план — сто один процент. Семёныч — держал. Не блестяще, но — держал. Рожу — не допустил. Привесы — в норме. Петрович (свинарь, пьющий, но управляемый) — под контролем.

Зинаида Фёдоровна — считала и не верила. Маленькая, сухонькая, с карандашом за ухом, в очках — она сидела над ведомостями и смотрела на цифры, как астроном — на новую звезду: видит, но не верит.

— Палваслич, — сказала она, — у нас такого не было с… — она задумалась, перебирая в памяти годы (двадцать три года бухгалтерского стажа — это двадцать три отчёта), — с… я даже не помню. Нет, не было. Никогда. Сто двенадцать при засухе — это… Палваслич, это — невозможно.

— Возможно, — сказал я. — Зинаида Фёдоровна. Это — ваши цифры. Точные?

— Обижаете, — она поджала губы (привычка — когда сомневались в её арифметике). — Три раза пересчитала. И Крюков — тоже. Сто двенадцать. Точка.

— Будет ещё лучше, — сказал я. — Это — только начало.

Она посмотрела на меня. Поверх очков. Тем самым взглядом — строгим, бухгалтерским, — который означал: «Поживём — увидим.» Но — в уголке рта — улыбка. Маленькая. Бухгалтерская.

Вечер на току. Сентябрь — тёплый, мягкий, с первыми жёлтыми листьями на берёзах. Уборка — закончена. Зерно — в хранилище. Цифры — подбиты. Можно — выдохнуть.

Мужики — сидели на мешках, на ящиках, на перевёрнутых вёдрах. Курили. Пили чай (не водку — как-то так вышло, что на току — чай; я не запрещал — никогда не запрещал, — но не пил сам, и Кузьмич не пил на работе, и остальные — как-то подтянулись; не трезвость, не обет — просто привычка, которая менялась, медленно, как русло реки). Тамара привезла пироги (с капустой и с яйцом — два вида, на выбор). Тётя Маруся — бидон молока (парного, вечернего — «от моей Зорьки, лучшей коровы на ферме, а Антонина подтвердит!»).

Разговоры — лёгкие. О жизни, об урожае, о ценах на рынке (Серёга: «Мне бы мотоцикл. „Яву“. Мечта.» Дед Тимофей: «„Яву“ ему. В мои годы — лошадь, и ладно.»). О бабах (Серёга опять — двадцать пять лет, неженатый, влюблён в продавщицу из сельпо). О футболе («Спартак» — в лидерах, чемпионство — близко; Блохин у киевлян — всё равно гений, но «наш 'Спартак" — пора уже, давно пора!»).

Кузьмич рассказывал анекдот. Тот самый, который знала вся страна, но который каждый раз — смешной:

— Приходит Брежнев к Никсону. Говорит: «У нас урожай — рекордный. Если всё зерно сложить — до Луны достанет.» Никсон: «У нас тоже рекордный. Если всё сено сложить — до Солнца достанет.» Брежнев: «А оно не сгорит?» Никсон: «А оно не долетит.»

Смех. Громкий, хриплый, вечерний. Дед Тимофей — закашлялся (от смеха и от папиросы одновременно). Серёга — хохотал, хлопая себя по коленям. Мужики — смеялись — тем смехом, который бывает, когда работа сделана, усталость — в костях, но — хорошая усталость, правильная, заработанная.

Я сидел рядом. На мешке зерна (тёплом — дневное солнце нагрело). Пил чай. Слушал. И чувствовал — впервые за десять месяцев — то, что на языке менеджмента называется belonging, а на нормальном языке — «свой».

Не начальник, который сидит с подчинёнными. Не председатель, который «снизошёл». Свой. Мужик, который пахал вместе с ними — ночами на поливе, днём — на поле, с лопатой, в грязи. Который стоял рядом, когда ломалась сеялка. Который не ушёл, когда засуха жгла поля. Который — с ними.

Кузьмич повернулся ко мне. Усы — в чае (макнул — привычка). Лицо — уставшее, загорелое, в морщинах. И — спокойное. Довольное. Так, как бывает довольно лицо мужика, который сделал работу — и знает, что сделал хорошо.

— Палваслич, — сказал он, — а знаешь — я ведь не верил. Когда ты в феврале пришёл — с вырезками, с расчётами — я не верил. Думал: «Ну, очередной… председатель. Наобещает и забудет.» А ты — не забыл.

— Не забыл, — согласился я.

— Ну и ладно, — сказал Кузьмич. И — кивнул.

Ладно. Высшая похвала.

Пятого сентября — районный центр. Райком. Кабинет Сухорукова.

Я привёз отчёт. Папка — тонкая (цифры не занимают много места, когда они — хорошие). Зинаида Фёдоровна подготовила — идеально: каждая строчка — выверена, каждая цифра — подтверждена ведомостями, каждый показатель — с пояснением.

Сухоруков — читал. Молча. Маленькие глаза — бегали по строчкам. Лицо — не менялось (двадцать лет практики). Дочитал. Закрыл папку. Откинулся в кресле.

— Сто двенадцать, — сказал он. — При засухе.

— При засухе, — подтвердил я.

— Когда район — восемьдесят пять.

— Когда район — восемьдесят пять.

Сухоруков — молчал. Считал. Не тонны — расклад. Если «Рассвет» — сто двенадцать, а район — восемьдесят пять, то средняя по району — подтягивается.