Год урожая 1 - Константин Градов

Я встал. Двадцать одна пара глаз — на мне. Двадцать один председатель, каждый — с двадцатью пятью-сорока процентами потерь. И — я.

— Колхоз «Рассвет», — сказал я. — Потери — двенадцать-пятнадцать процентов.

Тишина. Не та тишина, что бывает, когда люди думают. Другая — когда не верят.

— Основные поля — пшеница, шестьсот гектаров — всхожесть сохранена. Ячмень — потери пятнадцать процентов. Горох — десять. Кормовые — двадцать, но в пределах допустимого. Скот — водопой организован.

— Дорохов, — Сухоруков снял очки (привычка — когда хотел видеть собеседника, а не бумаги), — ты серьёзно? Двенадцать процентов, когда у всех — тридцать?

— Серьёзно, Пётр Андреевич. Мы провели мульчирование — укрытие почвы скошенной травой для сохранения влаги. Организовали ночной полив — с десяти вечера до четырёх утра, по бороздам. Перераспределили водные ресурсы — приоритет зерновым. Провели рыхление междурядий для разрыва почвенных капилляров. Могу показать поля — хоть завтра.

Тишина — другая. Теперь — слушали. Двадцать один человек — слушал, и я видел: кто-то — с интересом (молодой из Медвенского — Тополев? — записывал), кто-то — с недоверием, кто-то — с завистью.

Хрящев — с ненавистью.

— Приписки это! — рявкнул он со своего места. Голос — громкий, агрессивный, на весь зал. Багровое лицо — ещё багровее. — Нету такого — чтобы травой поле засыпать и урожай сохранить! Я тридцать лет на земле — не слыхал!

Зал — повернулся к Хрящеву. Потом — ко мне. Теннис.

— Геннадий Фёдорович, — сказал я. Спокойно. Без нажима. Голос — ровный (в «ЮгАгро» я научился: чем агрессивнее оппонент — тем спокойнее ты). — Приезжай — посмотри сам. Поля — рядом, пять километров. Увидишь — зелёные. А рядом — твои. Сравни.

Хрящев — побагровел ещё на тон (я не знал, что это физически возможно). Открыл рот — и закрыл. Потому что — нечего было сказать. «Приезжай — посмотри» — это не аргумент, это — вызов. И отказаться — значит признать, что боишься увидеть.

Сухоруков — смотрел. Маленькие глаза — не мигали. Считал. Расклад: если Дорохов не врёт — район не провалит план полностью. «Рассвет» вытянет среднюю цифру. А средняя цифра — это то, что уходит в область.

— Дорохов, — сказал Сухоруков, — после совещания — зайди ко мне.

— Есть, — сказал я.

Сел. Совещание — продолжилось. Ещё десять докладов — один мрачнее другого. Но я уже не слушал. Я слушал другое: тишину в зале после моих слов. Тишину, в которой был — интерес. И — зависть. И — злость.

Всё — по плану. Но план — дорого стоит.

После совещания — кабинет Сухорукова. Маленький (для первого секретаря — маленький), с портретом Брежнева (стандартный), с картой района на стене (утыканной флажками), с графином (пустым — жара).

— Садись, Дорохов, — Сухоруков налил воды из бутылки (не из графина — из личного запаса). — Пей.

— Спасибо, Пётр Андреевич.

— Двенадцать процентов, — он откинулся в кресле. — Серьёзно?

— Серьёзно. Крюков подтвердит. Можно организовать выезд — завтра, послезавтра.

— Организуешь, — не просьба — указание. — Я приеду. И — инструктора из обкома прихвачу. Если твои поля — действительно зелёные, когда у всех — жёлтые, — это история. Область — оценит.

— Приезжайте, — сказал я.

— И ещё, Дорохов, — Сухоруков чуть наклонился вперёд. Голос — тише. Не для стенограммы. — Хрящев — злой. Очень злой. У него — связи в обкоме. Старый друг — замзав сельхозотделом. Если Хрящев решит, что ты его позоришь, — будут проблемы.

— Я никого не позорю, — сказал я. — Я делаю свою работу.

— Знаю, — Сухоруков кивнул. — Но — аккуратнее. Ты молодец. Но — аккуратнее.

Аккуратнее. Любимое слово советского чиновника. Означающее: «Ты прав, но система не любит тех, кто прав слишком громко.»

Вернулся в Рассветово к вечеру. Толик — за рулём, молча (Толик всегда молча). Дорога — пыльная, сухая, растрескавшаяся. Деревья вдоль дороги — с жёлтыми краями листьев. Жара — не спадала даже к шести.

Правление. Кабинет. Закрыл дверь. Сел за стол.

И — впервые за семь месяцев — дал слабину.

Руки — дрожали. Не от усталости (устал — да, но усталость — привычная). От напряжения. От того напряжения, которое копилось — день за днём, ночь за ночью — и которое я не показывал никому. Ни Крюкову. Ни Кузьмичу. Ни Валентине.

Я знал. Знал — из будущего, из памяти, которая не была моей, из знания, которое не мог объяснить. Засуха кончится в конце июля. Может — в начале августа. Дождь — будет. Август — нормальный. Урожай — будет.

Но — если я ошибся? Если память — неточная? Если семьдесят девятый год — не тот, который я помнил? Если засуха — продлится до сентября? Если — не двенадцать процентов потерь, а тридцать? Если — сорок?

Если — всё зря?

Мульча. Ночной полив. Двести человек, которые не спали ночами. Кузьмич с лопатой. Крюков с фонариком. Серёга с шлангом. Антонина с мокрыми простынями в коровнике. Валентина — которая приносила чай на поле в два часа ночи. Все — верили. Мне. Потому что я сказал «сделаем» — и они сделали.

А если — не сделаем?

Я открыл ящик стола. Там — пачка «Беломора». Не моя — «прежнего» Дорохова, завалявшаяся с ноября. Я не курил — семь месяцев. Бросил вместе с водкой — в первый же день, когда очнулся в этом теле. Не потому что сила воли — потому что тело было чужим, и чужие привычки казались именно чужими.

Но сейчас — тело попросило. Не водки (слава богу — не водки), а — сигарету. Одну. Для нервов. Для тех трёх минут тишины, которые нужны, чтобы дрожь ушла из рук и мысли — встали на место.

Достал папиросу. Зажёг спичку. Затянулся.

Дерьмо. «Беломор» — это дерьмо. Горький, ядовитый, крошащийся. В 2024-м я бы не стал курить даже под дулом пистолета. Здесь — затянулся, и — дрожь ушла. Руки — успокоились. Голова — прояснилась.

Три минуты. Одна папироса. Потом — потушил. Выбросил пачку.

В этот момент — дверь открылась. Без стука (Крюков — единственный, кто входил без стука, потому что стучать забывал).

— Палваслич, — сказал он. И остановился. Увидел — пепельницу. Папиросу. Лицо.

— Ничего, — сказал