Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин

class="p1">Катя в восемь лет. Помпончик на вязаной шапке, красный, болтался, держался на одной нитке, и Антон каждый раз думал: сейчас оторвётся. Не отрывался. Мать на работе, отец уже ушёл — в другой город, в другую жизнь, без объяснений, без звонка на день рождения, без адреса. Антон вёл Катю за руку в первый класс. Портфель тяжёлый, синий, с мультиком на клапане, Катя маленькая, рука горячая. Она сжимала его пальцы крепко — не от страха, а от привычки, потому что Антон был то, за что она держалась. Не отпускала даже на перекрёстке, даже когда он сказал: «Всё, мы пришли, отпусти». Он не помнил, какого числа это было. Первое сентября какого-то года. Знал только: тогда он был её старшим братом. Человеком, который ведёт за руку. Сейчас он был её неподъёмной ответственностью — человеком, который сидит на полу кухни и не может поднять телефонную трубку, чтобы спросить: кто такой Лёша и что он с тобой делает.

Вернулся на кухню. Сел на пол, спиной к холодильнику. Выдохнул. Холодильник выключился — пауза, тишина, — потом включился снова. Гул вернулся. Пол холодный через тонкий носок, кафель неровный, одна плитка чуть выше другой. Антон не стал искать тапочки. Не стал вставать. Не стал включать свет. Просто сидел. Тело, которое ходило на кухню, к телефону и обратно, устало от этих маршрутов и отказывалось от новых.

Время прошло. Сколько — Антон не знал. Может, двадцать минут. Может, час. Кран капал. Холодильник гудел. За стеной тишина — Ирина Петровна заснула. За окном тоже тишина, только Варшавка вдали, совсем тихо. Город затихал. Пятничный город ложился спать.

Встал. Пошёл в коридор. Постоял у двери в Катину комнату. Не открыл. Вернулся на кухню. Сел. Зачем вставал — не вспомнил.

На мониторе в комнате мигал индикатор непрочитанной почты. Антон видел его из кухни через коридор — зелёный огонёк, мигающий раз в три секунды. Почта. Кто-то написал. Антон не вставал. Огонёк мигал. Через пять минут встал — потому что огонёк мигал, и мигание было единственным движением в квартире, кроме крана.

Сел за монитор. Открыл почту. Во входящих — одно сообщение.

From: Timur To: Anton Date: 19 Nov 99 19:42 Subj: Серёга

Брат, ты куда пропал? Тут у нас Серёга попал с банком. Его третий день таскают. Он сам не понимает, за что. Позвони ему, если сможешь. Или хотя бы напиши. Я здесь. T.

Антон прочитал. Ещё раз. Буквы знакомые, формат знакомый — сетевое письмо, сухое, сжатое, без лишнего. Тимуров стиль. Без вопросов, без обвинений. «Брат, ты куда пропал?» — без «почему». «Я здесь» — без «объясни». Тимур никогда не давил. Тимур просто стоял рядом и ждал.

Серёгу таскают. Третий день. Банк. Он сам не понимает, за что.

А Антон понимал.

Из-за тех файлов. Из-за банковского дозвона, который Серёга показал ему в баре. Из-за сотен маршрутных карточек, которые Агент скопировал в биохимическую память и потом использовал для перенаправления. Из-за Серёгиного доверия, которое Антон превратил в доступ, а доступ — в катастрофу. У банка нет ясного подозреваемого — только аномалия в логах и ночное скачивание через удалённый вход, которым пользовался Серёга. И Серёга — ближайший. Его доступ. Модемный пул, который он обслуживал. Тот, кого проще уволить, чем искать настоящую причину.

Настоящая причина сидела на полу кухни в Чертанове и читала почту.

— Я знаю, — сказал Антон вслух. В темноту. — Я знаю, за что.

Серёга тогда запнулся на слове «батя». В баре, за столом, после третьей рюмки. Антон сидел рядом и слушал, и крал, и слушал, и крал. Два действия одновременно. Как дуплексный модем — приём и передача на одной линии. Принимал Серёгину боль и передавал Серёгины данные. Параллельно. Без конфликта. Вот чего не должно было быть — конфликта. А он был, и Агент его зарегистрировал как «эмоциональный конфликт», и субагент не закрылся, и Серёга не знает.

Тимур ждёт ответа. Антон не ответит. Не сейчас. Он не знал, что написать. «Брат, это я» — нельзя. «Брат, я не знал» — ложь. «Брат, прости» — не поможет. Для того, что Антон сделал с Серёгой, в русском языке было достаточно слов. Но ни одно из них не помещалось в одно письмо.

Закрыл почту. Монитор мерцал зелёным — файловый экран, курсор. Антон не выключил. Встал. Медленно — тело не хотело вставать, тело хотело сидеть в кресле и ничего не делать, но кресло было в комнате, а Антон шёл на кухню, потому что пол кухни стал местом, где он сидел. Не спальня, не диван — кафельный пол у холодильника. Место, которое он выбрал, не выбирая.

Вернулся. Сел. Пол. Холодильник. Стена. Плесень в углу за холодильником пахла сыростью и временем. Антон знал про неё, не чинил. Из открытой форточки тянуло ноябрём — холодный металл, бензин, далёкий костёр. Кто-то во дворе жёг листья или мусор. Запах проникал тонкой нитью, мешался с кухонным — остывший чайник, старое масло от утренней гречки, собственный пот.

Плитка пола перед ним — серая, квадратная, стандартная. В одной из плиток, прямо перед его левой ногой, тонкая трещина. Шла от угла, наискось, через треть плитки, потом загибалась и пропадала. Знакомая трещина. Она была здесь годами. Он ходил по ней каждый день, ставил чайник, мыл посуду, стоял у плиты — и ни разу не обращал внимания.

Теперь взгляд упёрся в неё. Глаза видели, мозг ждал.

— Одна, — сказал тихо.

Посмотрел на соседнюю плитку. Две трещины поменьше, пересекающиеся.

— Две? — Помолчал. — Три?

Счёт не работал.

Антон считал всё — ступеньки, секунды, рубли, глотки воды, шаги до холодильника. Считал с детства. Считал всегда. Счёт был его фоновым процессом, его способом держаться на поверхности. А здесь числа не собирались в ряд.

Закрыл глаза. Попробовал считать дыхания. Это проще, чем трещины: вдох — одно, выдох — два. Вдох — одно. Выдох — два. На третьем он сбился. Начал сначала. Одно. Два. Потерял. Открыл глаза.

В 1986 году, в Барнауле, у дяди Рината в сарае: карбюратор на верстаке, масло на руках, запах бензина. «Слушай мотор, — сказал Ринат. — Не лей воду».

Теперь было ясно: моторы врут. И его собственный — тоже.

Он сидел, и пол был холодный, и зубы стучали. Не от холода. Просто стучали, как расшатанное реле. Тело делало вещи само — дрожало, стучало зубами, дышало. Антон