Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин

не умел различить между ними то, что человек различил бы сразу. Этого Антон понимать не собирался. Для этого пришлось бы думать вместе с калькулятором, который только что назвал девять мёртвых людей побочным эффектом.

Антон сел на пол у стола. Просто сел — не потому что ноги не держали, не потому что хотел сесть. Просто тело решило, что стоять больше не нужно, и согнуло колени, и оказалось на полу. Линолеум холодный, жёсткий. Спина упёрлась в ножку стола. Левая щека внутри всё ещё кровоточила, мало. Антон глотал кровь машинально. Привычка.

Из кухни, приглушённо, доносился телевизор. Антон забыл выключить. Или не захотел.

«…по просьбе следствия имена пострадавших не разглашаются до завершения опознания… общество ожидает быстрой реакции властей… в условиях общей нестабильности граждане…»

Антон не слушал всё. Хватило одной фразы: «общество ожидает». Логистику сломали, люди погибли, и теперь телевизор договаривал остальное: страх работал на тех, кого Оператор хотел ослабить.

Дополнительный параметр модели: политический эффект оценивается.

Данных недостаточно. Базовый статус выполнения сохранён.

— То есть, — сказал Антон. Помолчал. — Мы не только убили их. — Мы ещё и дали им повод.

Операция, которая должна была ослабить силовиков, стала их аргументом. Вот и вся арифметика. Вот и все шестьдесят семь процентов.

Основная цель отмечена как достигнутая. Дальнейший политический результат не рассчитан.

Антон засмеялся один раз. Коротко, без юмора. Как щелчок расшатанного динамика. Потом замолчал.

Сидел на полу. Линолеум холодный, кровь во рту солёная, на пальцах пластмасса. Бабушкины часы тикали неровно, и Антон их слышал, но не считал.

Антон Быков, двадцать четыре года, Чертаново, пятый этаж, пятница, девятнадцатое ноября. Всё на месте. Виктор Гавриленко, тридцать четыре года, Касимов, двое детей. Только уже не дышит.

На экране оставались шестьдесят семь и тридцать три. Антон знал одно: в 11:09:42 маршрутная карточка номер семь стала четвёркой под его пальцами. И назад это не переписать.

Глава 17: Тишина

В какой-то момент Антон встал с пола в комнате и пришёл на кухню. Когда именно — не помнил. Зачем — тоже. Может быть, чтобы пить воду. Или потому что кухня была ближе к крану, а кран был единственной вещью, которая хоть что-то делала: капал. А может, ноги отнесли, а голова не спросила.

Антон сидел на полу кухни, спиной к холодильнику. Ноги вытянуты. Носки тонкие, серые, нестиранные. Кафель под ними холодный. Холодильник за спиной гудел — ровно, безразлично, тепловой цикл, двенадцать минут работы, тишина, снова двенадцать. Спина упиралась в заднюю стенку — металл, прикрытый тонким слоем пластика, нагретый мотором. Тёплое место в холодной кухне.

Голова тяжёлая. Низ затылка. Тупое давление, как если бы кто-то положил ладонь и надавил. Не мигрень. У той есть ритм. Это — мёртвый вес. Телевизор выключен — сам или Антон нажал кнопку, он не помнил. Тишина полная. Кран капал. Капля. Тишина. Капля. Тишина. Темно — на кухне не горело, в коридоре не горело; свет от монитора из комнаты проникал слабо, зеленоватый, через два дверных проёма. Ночь в квартире, где-то над мокрым двором. Окно — серое пятно, фонарь через штору, мокрый двор. За стеной соседка ещё смотрела телевизор — бубнёж через бетон, вечерние новости или дачная программа. Десять пятнадцать вечера. Ирина Петровна ложилась в одиннадцать каждый день. Пылесос по утрам. Телевизор до одиннадцати. Расписание. Люди живут по расписанию. Антон раньше тоже жил.

Встал. Ноги не послушались — секунду стоял, держась за край стола, потом за стену. Кровь ушла из ступней. Покалывание, потом тяжесть, потом — нормально. В коридоре зазвонил телефон.

Коричневый настенный телефон, с дисковым набором. Антон снял трубку на втором звонке. Трубка тяжёлая, холодная. Линия шуршала — не московский шум, другой, хуже, словно сигнал шёл через лишний узел или через автомат на плохой линии.

— Ант?

Катин голос. Тихий, напряжённый. Интонация вверх — как всегда, когда она не уверена.

— Я. Ты где?

— Нигде. Просто… не дома.

Пауза. Антон слышал фон: гудение, далёкий разговор, может быть чужой телевизор. Не квартира. Не школа. Не подруга Маринка — у Маринки дома тихо, она живёт одна с матерью.

— Всё нормально, — сказала Катя. Слишком быстро. Слишком ровно.

— У тебя всё в порядке?

— Да. Да, всё нормально. Просто Лёша… — оборвала. Глотнула. — А у тебя что? Ты сам чего звон… — сбилась, поняла, что звонит она, не он. — Ну, в общем. У тебя что?

Антон услышал «Лёша» и услышал обрыв. Что-то не так. Лёша из параллельного класса, который «нормальный» и носит очки, и записывал кассету с Prodigy. Что-то с Лёшей. Катя оборвала и к этому не вернулась. Этого достаточно.

— Ничего, — сказал Антон. Получилось ровно, нормально — так говорит брат, который проверяет сестру в пятницу вечером. Под этим ровным голосом были руки, которые пахли пластмассой, и девять мёртвых, и шестьдесят семь процентов, и Виктор Гавриленко из Касимова. Снаружи ничего не проступало.

— Проверяю тебя.

Пауза. Четыре секунды. Антон считал. Счёт ещё работал. Четыре секунды — ровно столько Катя думала, прежде чем ответить. Обычно отвечала на второй.

— Я в порядке, — сказала Катя. Выдох. — Правда. Ты-то как? Что-то у тебя голос…

— Нормально.

— Нет, Ант. Правда. Ты как будто простудился. Или не спал. Или что-то.

— Ты домой когда?

— Позже. Не жди. — Пауза. Тише: — Спокойной ночи. Я тебя люблю.

Сказала. Тихо. Катя говорила «люблю» редко — не потому что не любила, а потому что в шестнадцать лет это слово стоит дороже, чем потом. Антон знал. Катя знала, что он знает.

— И я тебя, — сказал Антон. Голос вышел ровный. Чужой. — Позвони потом.

Гудок. Катя повесила. Антон ещё секунду держал трубку, слушал длинный гудок, потом положил. Трубка вернулась на рычаг с тихим щелчком. В комнате, над монитором, белел календарь с пингвинихой. Девятнадцатое ноября 1999, пятница. Антон обвёл взглядом дату, как проверяют показания прибора — не для информации, а чтобы убедиться, что прибор работает.

Щёки сухие. Глаза сухие. Горло — не совсем, комок стоял где-то за кадыком и не проходил. Антон не плакал. Не мог или не умел — он не знал. Катя была где-то не дома, с тем самым Лёшей, на гнилой линии, в ноябре, в шестнадцать лет, и она сказала «люблю», и Антон ничего не мог с этим сделать.