Я – Товарищ Сталин 13 - Андрей Цуцаев

Гофу помолчал.

— Тогда ты всё равно будешь тем, кто встречался с Рузвельтом. Тем, кто привёз деньги и оружие. Тем, кого американцы знают в лицо. Это уже не отнять.

Лифу взял стакан, сделал глоток.

— Есть ещё один момент. Ван Цзинвэй. Его смерть объявили естественной. Но мы оба знаем, что это не так. И покушение на Чана — тоже не случайность. Кто-то начал большую игру. И этот кто-то до сих пор не найден. Если мы сейчас начнём действовать слишком быстро, нас могут заподозрить в попытке устранить конкурентов.

— Могут, — согласился Гофу. — Поэтому действовать нужно очень аккуратно. Сначала заявить о здоровье главнокомандующего. Потом сказать про необходимость представительства. Потом уже появятся результаты твоей поездки. И только потом поднимать вопрос о том, кто должен возглавить страну в новых условиях.

Лифу закрыл папку.

— Когда ты хочешь начать с ним разговор?

— Завтра. Утром. Я попрошу аудиенцию на двенадцать часов. Скажу, что есть важные новости из Шанхая и из Гонконга. Он не откажет.

— А если он спросит прямо: «Вы хотите занять моё место?»

Гофу улыбнулся.

— Тогда я отвечу: «Нет, господин. Мы хотим, чтобы у Китая было будущее. Независимо от того, кто будет стоять во главе в тот или иной момент».

Лифу встал. Подошёл к окну, но не раздвинул портьеры — просто остановился рядом.

— Мы рискуем всем, что строили последние десять лет.

— Мы рискуем не меньше, чем если будем сидеть и ждать, — ответил Гофу. — Ожидание сейчас — это худший из рисков.

Лифу кивнул.

— Тогда завтра в двенадцать. Я буду рядом. На всякий случай.

Он взял папку, но оставил на столе телеграмму из Вашингтона — как напоминание.

— Спокойной ночи, брат.

— Спокойной ночи.

Дверь закрылась.

Гофу остался один. Он взял пустую шахматную доску и поставил рядом с собой. Потом взял чёрного короля из коробки и поставил его в центр поля. Рядом поставил белого ферзя — но не напротив, а чуть сбоку.

После этого он погасил настольную лампу. В комнате стало темно, только слабый свет уличного фонаря проникал сквозь щель между портьерами. Гофу сидел неподвижно ещё минут двадцать. Потом встал и пошёл вниз, в комнату, где уже ждал свежезаваренный чай.

* * *

20 февраля 1938 года. Нанкин. Резиденция главнокомандующего.

Чан Кайши сидел за столом в девять минут десятого утра. На нём был тёмно-синий френч, который он носил уже неделю. Пуговицы на манжетах были застёгнуты, воротник плотно прилегал к шее. Левая рука была в чёрной перчатке — не для красоты, а чтобы никто не видел, как пальцы иногда подрагивают.

На столе перед ним лежали три предмета: вчерашняя сводка особого отдела на двадцать семь страниц, чистый лист бумаги и автоматическая ручка «Паркер», которую ему подарили американцы ещё в тридцать пятом. Ручка не писала уже два месяца — кончик пересох, — но Чан всё равно держал её в правой руке и иногда поворачивал между пальцами.

Дверь открылась в 10:03. Вошёл Хуан Жунтин — сорок два года, десять из них он провёл при Чане в качестве личного секретаря и доверенного лица по особым поручениям. Хуан был невысок, плотен. Сегодня на нём был гражданский костюм серого цвета и очки в тонкой оправе. В руках — тонкая папка из плотной бумаги, перевязанная чёрной тесёмкой.

Он поклонился и остался стоять в трёх шагах от стола.

— Доброе утро, господин главнокомандующий.

Чан кивнул, не поднимая головы от сводки.

— Садись.

Хуан опустился на стул с прямой спинкой. Положил папку себе на колени, но не стал открывать. Ждал.

Молчание продолжалось почти минуту. За окном слышно было, как во дворе кто-то из прислуги переставляет пустые ящики — доносились глухие стуки дерева о камень.

Наконец Чан отложил сводку.

— Говори.

Хуан чуть подался вперёд.

— Люди начинают задавать вопросы. Не в газетах — там всё по-прежнему пишут о вашем стратегическом руководстве и о консультациях с союзниками. Вопросы задают в другом месте. В казармах 88-й и 36-й дивизий. На складах в районе Цзянпу. Среди чиновников среднего звена в министерстве финансов. Даже в чайных домах Сяньлиня, куда ходят офицеры в штатском.

Чан молчал. Только пальцы на мгновение крепче сжали ручку.

— Что именно спрашивают?

— Когда главнокомандующий снова появится перед войсками. Когда он выступит с обращением. Когда проведёт смотр хотя бы одной части здесь, в Нанкине. Некоторые формулируют жёстче: «Если человек не может выйти к народу, то как он будет вести страну в будущее?»

Чан медленно положил ручку на стол.

— Они хотят увидеть меня живым, — произнёс он тихо. — Или убедиться, что я мёртв. Одно из двух.

Хуан кивнул.

— Есть ещё одна категория разговоров. Люди говорят: «После ранения главнокомандующий стал… осторожнее». Это слово употребляют чаще всего. Осторожнее. И дальше следует вывод: осторожность хороша для жизни, но не для управления страной в такие дни.

Чан повернул голову и впервые за всё утро посмотрел прямо на Хуана. Взгляд был спокойный, без видимых эмоций.

— Те, кто стрелял в меня на дороге, именно этого и ждут. Чтобы я вышел. Чтобы я стал доступнее. Чтобы я снова начал ездить по открытым маршрутам, выступать на трибунах, собирать генералов в одном помещении. Они знают: второй раз промахнуться будет труднее. А если я буду сидеть здесь — они не смогут действовать быстро. Им придётся ждать. А ждать им невыгодно.

Хуан открыл рот, но ничего не сказал. Подумал.

— Господин… так не может продолжаться бесконечно.

Чан чуть наклонил голову — жест, который у него означал «продолжай».

— Армия видит отсутствие главнокомандующего. Провинции видят отсутствие указаний, которые шли бы прямо от вас, а не через цепочку секретариата. Каждый день без вашего лица на публике — это день, когда кто-то начинает думать: «А что, если его уже нет?» И чем дольше длится это отсутствие, тем сильнее становится мысль. Сначала она тихая. Потом — смелая. Потом начнут высказывать её публично.

Чан провёл ладонью по краю стола.

— Сколько у нас времени, по-твоему?

Хуан ответил не сразу.

— До конца марта — ещё терпимо. В апреле начнутся открытые разговоры в военных кругах. В мае, если ничего не изменится, кто-то из крупных фигур — возможно, даже из тех, кого мы считаем лояльными, — начнёт зондировать почву. Кто может взять