Я – Товарищ Сталин 13 - Андрей Цуцаев

за Кулиджа, за Гувера. Их деньги всегда шли туда, где обещали меньше налогов и меньше государства. А Франклин — это больше государства. Они его ненавидят. Не политика — человека. Это семейная история.

Иден провёл пальцем по краю стакана.

— Но сейчас они действуют не через партийные кассы. Они действуют через людей. Журналисты, банкиры, лоббисты. И здесь, в Лондоне. Деньги не спрашивают партийного билета, когда платят за статью в «Таймс» или за ужин в Карлтон-клубе.

— Верно, — согласился Кеннеди. — Но они всё равно не могут купить всю партию. Не могут купить всю палату общин. Не могут купить настроение страны за один год. Они могут создать шум. Могут создать ощущение, что Черчилль — единственный, кто видит реальность. Но пока нет большого кризиса — это остаётся только шумом.

Иден посмотрел на огонь.

— А я не уверен, что у меня есть этот год.

Кеннеди замолчал. Потом спросил очень тихо:

— Ты правда думаешь, что не удержишься до конца тридцать восьмого?

— Я думаю, что шансы невелики. — Иден говорил спокойно, как человек, который уже устал повторять эту мысль даже самому себе. — Если до осени ничего не произойдёт — Австрия, Чехословакия, что угодно, — я, может, протяну до следующей весны. Но если произойдёт… а оно почти наверняка произойдёт… партия захочет человека, который выглядит твёрдо. Который уже давно твердит одно и то же. Который не боится произнести слово «война» вслух и при этом не выглядит сумасшедшим.

Кеннеди допил свой стакан и поставил его на стол с тихим стуком.

— Тогда держись. Я буду говорить Франклину одно и то же каждый раз, когда он меня вызовет: «Если вы сейчас начнёте давить на Лондон жёсткими гарантиями — вы получите Черчилля. А Черчилль — это война через год, максимум через полтора. Вы этого действительно хотите?»

Иден прищурился.

— И что он отвечает, когда ты так говоришь?

— Пока молчит. Смотрит в сторону, меняет тему. Это уже прогресс.

Иден рассмеялся.

— Ты всегда умел разговаривать с людьми так, что они потом сами себя уговаривали остаться на месте.

— Ирландская кровь, — Кеннеди пожал плечами. — Мы любим поговорить. Особенно когда от разговора зависит, будем ли мы завтра пить хороший бурбон или разведённый водой.

Они снова налили — уже поменьше. Огонь в камине начал угасать, и Иден подбросил ещё одно полено. Пламя ожило, осветив комнату мягким светом.

— Знаешь, что самое странное? — сказал Иден после долгой паузы. — Я ведь не цепляюсь за кресло. Я не хочу власти ради власти. Я хочу остаться, потому что думаю — ещё можно выиграть время. Купить хотя бы год. Может, два. Дать Европе шанс передышки. А потом… потом, возможно, и Уинстон будет нужен. Может быть, даже необходим. Но не сейчас. Сейчас он как человек, который в доме, где пахнет газом, зажигает спичку, чтобы лучше рассмотреть утечку.

Кеннеди кивнул.

— Я сделаю всё, что в моих силах. Не только ради тебя. Ради того, чтобы мои мальчишки не оказались в Европе с винтовками в руках. Джек сейчас в Гарварде. Читает лекции по истории. Каждый раз, когда приезжает домой на выходные, спрашивает меня: «Пап, а правда будет война?» Я пока отвечаю «не знаю». И хочу, чтобы этот ответ оставался честным ещё хотя бы год. Хотя бы один год.

Иден посмотрел на него с теплотой.

— Спасибо, Джо. Мне было важно с тобой поговорить.

— Не за что. Просто знай: если что-то случится — звони. В любое время суток. Даже если тебе просто захочется посидеть с кем-то и помолчать за стаканом. Я приеду.

Иден кивнул.

— Договорились.

Они чокнулись пустыми стаканами — это была их старая привычка, почти ритуал.

Кеннеди начал надевать пальто, но остановился у двери.

— Ещё один вопрос, Энтони. Если к июню Геринг всё-таки войдёт в Австрию — что ты сделаешь?

Иден долго смотрел на огонь, прежде чем ответить.

— Буду разговаривать. С Герингом, с кем угодно. Буду предлагать экономическое сотрудничество. Конференцию. Любую формулу, которая позволит отложить силу хотя бы на полгода. Потому что если мы ответим ультиматумом и демонстрацией флота — Уинстон получит то, чего хочет больше всего. Настоящий кризис. Такой, после которого партия скажет: «Теперь или никогда». И тогда я останусь в истории человеком, который начал войну. Или человеком, который ушёл, чтобы её начал другой.

Кеннеди кивнул.

— Я буду держать Франклина в курсе.

— Спасибо.

Кеннеди открыл дверь, но прежде чем выйти, обернулся.

— И ещё. Ты не мягкий, Энтони. Ты просто один из немногих, кто понимает, что война приносит людям.

Иден улыбнулся — устало, но искренне.

— Иди уже, ирландец. А то снег тебя совсем засыплет.

Кеннеди тихо рассмеялся.

— Пусть засыплет снег. Главное — чтобы не снаряды.

Дверь закрылась.

В кабинете стало очень тихо.

Иден налил себе ещё немного — уже совсем на донышке. Посмотрел на пустой стакан напротив, на котором ещё оставался отпечаток пальцев Кеннеди.

За окном снег превратился в мелкий дождь. Он стучал по стёклам, смывал белый налёт с перил, возвращал Лондону привычный серый цвет.

* * *

16 февраля 1938 года. Вашингтон, округ Колумбия. Ресторан «The Occidental», Pennsylvania Avenue.

В зале было тепло, несмотря на февраль за окнами. Свет от люстр падал на белые скатерти ровными квадратами, отражался в бокалах и серебре приборов. Здесь всегда пахло дорогим сигарным дымом из сигарной комнаты и слегка подгоревшим маслом от бифштексов на гриле.

Бернард Барух сидел за угловым столиком у стены, спиной к залу. Это место ему нравилось: никто не проходил за спиной, а зеркало напротив позволяло видеть всю комнату, не поворачивая головы. Напротив него уже сидел Генри Льюис Стимсон. На нём был тёмно-синий костюм, почти чёрный в этом освещении, и светло-красный галстук.

Барух поднял руку, подзывая официанта. Тот появился мгновенно — они знали друг друга много лет.

— Ещё одну бутылку «Шато Марго» 1926-го, — сказал Барух негромко. — И принесите, пожалуйста, сырную тарелку, но чуть позже.

Официант кивнул и исчез.

Стимсон отодвинул пустую кофейную чашку в сторону.

— Бернард, ты выглядишь так, будто уже подсчитал, сколько голосов мы потеряем к ноябрю.

Барух слегка улыбнулся.

— Я всегда подсчитываю. Это привычка. Но сегодня я подсчитываю не голоса. Я подсчитываю месяцы. Расскажи лучше, как всё продвигается.

Стимсон посмотрел на него внимательно, потом отвёл взгляд к окну,