Кодекс Охотника #41 - Юрий Винокуров

Коллекционер почувствовал, как внутри него поднимается что-то давно забытое. Неприятное. Липкое. Он ненавидел это ощущение и потому сразу понял, что это оно.

Страх! Чистый, холодный, лишённый образов. Не страх за себя — он давно перестал ценить собственное существование, как нечто отдельное. Это был страх потери.

Он снова посмотрел на коллекцию. Тысячи душ? Миллионы? Бесконечность… Всё, что у него было.

Он давно уже не жил сам. Его чувства выветрились, стерлись, сгладились до состояния ровного фона. И только здесь, просматривая чужие жизни, чужие трагедии, чужие победы, он мог ощутить себя… настоящим.

Коллекция была его эмоциональным протезом. И теперь он начинил этот протез взрывчаткой и держал руку на кнопке.

Коллекционер медленно опустился на край платформы, которой не существовало, но которая проявилась под ним по его воле. Он редко позволял себе подобные жесты — они были слишком… человеческими.

— А ты хорош, Охотник… — прошептал он.

Он прокрутил события ещё раз. Медленно и скрупулёзно. От момента, когда души были отправлены в сборник, до мгновения их появления здесь. Всё было выверено до секунды. Даже тревога, которую он ощутил — была частью плана. Приманкой.

Человек всё рассчитал с неимоверной, несвойственной людям, точностью и скрупулезностью. Он прочитал самого Коллекционера. И у него всё получилось.

Коллекционер с горечью понял: он действительно ничего не может сделать прямо сейчас. Любое силовое решение — риск. Любое давление — ошибка. Он загнал себя в ловушку собственной идеальности.

Если бы он был грубее, если бы был менее аккуратен, если бы меньше дорожил… Но он дорожил. Слишком дорожил своей коллекцией!

— Это почти красиво, — признал он, и голос его дрогнул, чего не случалось уже многие эпохи. — Поставить бога перед выбором, которого у него нет.

Он медленно поднялся. Страх не ушёл. Он был здесь, рядом, внутри. И Коллекционер внезапно осознал ещё одну, по-настоящему горькую вещь.

Ему не хотелось, чтобы это чувство исчезло! Оно напоминало, что он всё ещё способен что-то терять. Что он ещё неокончательно превратился в функцию.

Коллекционер глубоко вдохнул, стабилизируя себя. Аккуратно, слой за слоем, он усилил защиту коллекции, не касаясь внедрённых душ. Пусть остаются. Пусть напоминают.

— Переговоры, значит… — тихо сказал он.

Пространство перед ним послушно разошлось. Коллекционер сделал шаг. Он знал, где находится человек и знал, что тот поставил на кон. И знал, что это не блеф.

Тысячелетиями к нему приходили с мольбами, дарами, жертвами, проклятиями. Теперь же человек заставил его выйти из дома самому.

— Это будет… любопытно, — произнёс он и шагнул вперёд, разрывая пространство.

Впервые за бесчисленные эпохи Коллекционер шёл не за душой. Он шёл разговаривать.

Как тот, кто боится всё потерять. И это делало предстоящую встречу по-настоящему опасной…

Глава 18

Когда я собрался пообщаться с Многомерной Вселенной, я забыл один немаловажный фактор. Она всё-таки, мать его, женщина. И вот уже, наверное, восьмой час сижу в медитации, и всё — никакого результата.

Ну, как медитации? Это, можно сказать, прямое обращение к ней по тем каналам, которые я не так давно у неё подсмотрел, когда она пыталась меня вызвать на разговор и сделать избранным. А это означает, что она меня точно слышит, но молчит.

Тут не то, что простое молчание. Я бы даже сказал — тотальный и полный игнор. А это означает, что Многомерная обиделась. Зашибись, дожились.

— Нет, Сандр, ты всё-таки мастер, — похлопал мне Дорничев, который не так давно сюда пришёл.

Само собой, он уточнил, может ли прибыть и не будет ли лишним. А там я уже как раз понимал, что дело вряд ли сдвинется в какую-либо сторону. Но ещё подумал, что можно несколько часов отсылать свои призывы. В общем, весело. Ничего не скажешь.

— Слушай, Ликвидатор, а тебе не кажется, что такая сущность, как Многомерная, должна быть более лояльна и менее обидчива? — решил спросить у него, что он думает об этом.

— Честно? — рассмеялся он. — Я думаю, что ты сможешь обидеть даже тех, кто навсегда лишился каких-либо эмоций.

Шутку я, конечно, засчитал, но молчать не собираюсь.

— Если бы ты только знал, мой друг, если бы ты только знал… — слегка виновато покачал я головой.

— Да ладно? Ты что? Реально умудрялся оскорбить Отречённых? — вот теперь он не на шутку удивился.

Честное слово: тут целая Многомерная меня игнорит по полной, хотя по факту сама недавно хотела поговорить, а его удивляет тот фактор, что я смог вызвать хоть какие-либо эмоции в Отречённых.

Нужно понимать, что когда у меня это в первый раз получилось — а было всего лишь четыре таких раза — то я сам знатно так удивился. Ведь эти люди чаще всего были жрецами, которые служили Предвечной и пошли на некоторый ритуал, дабы лишиться любых эмоций и стать орудиями в руках той самой.

Однако и даже здесь, на самом деле, не всё так просто. Как по мне, то нихрена не хотели они быть идеальным орудием, а просто нашли лёгкий способ забыть своё прошлое. Вычеркнуть, так сказать, любую боль, грусть, сомнение, печаль — всё, что мешало им нормально жить. В некотором роде это можно назвать даже ритуалом смерти, ведь человек этим и уникален, что может испытывать эмоции.

Взять тех же големов. Классные ребята, но вот эмоции в полном спектре им неподвластны. И такими, как люди, они могут быть только в единичных случаях.

На моей памяти случалось подобное из того, что я видел собственными глазами. И все эти случаи практически были у Архитектора, который уж очень сильно любил свои создания и поэтому придавал им самые лучшие качества.

В общем, дольше здесь сидеть не оставалось совершенно никакого смысла. И потому мы с Дорничевым ещё некоторое время пообщались, пока я делал вид, что продолжаю медитировать, а затем направились домой.

— Ну, как успехи? — уже дома спросила, в первую очередь, Исида, которая не была удивлена нашему появлению.

Стоило нам только появиться, как она уже выходит с кухни, и до нас доносятся такие приятные запахи пюрешечки.

Эх, интересно, мне всё-таки стоит проверить Семёновну или лучше довериться Шнырьке и его разведывательному аппарату? Ведь шнарк сообщил мне, что с Семёновной всё в порядке, и я могу не беспокоиться. Хотя, зная Шнырьку,