Командор - Алла Белолипецкая

Да вот беда: после их произнесения ничего не произошло! Звезда Соломона, двумя треугольниками прилипшая к «третьему глазу» Петра Александровича, никуда не делась. И проснуться он по-прежнему не мог. Так что совершенно понапрасну господина Талызина пытались добудиться те, кто поджидал его в настоящей Москве.

2

Николай Скрябин мысленно ругал себя последними словами, что не догадался взять в эту вылазку также и Михаила Афанасьевича. Да, вряд ли тот помог бы им разбудить Талызина-второго. Но у их доктора оставалось ещё небольшое количество снотворных пилюль — из числа тех,какие помогали уснуть княгине Анастасии Николаевне Щербатовой. И Булгаков, быть может, сумел бы с их помощью продлить сон уланского каптенармуса, который продолжал сейчас что-то бубнить по-французски, да ещё и руками при этом взмахивал. Глаза его, правда, оставались пока закрыты. Но что-то подсказывало Николаю: это ненадолго. Улан способен был очухаться в любую минуту, тогда как Талызин-второй явно попал под воздействие некого сонного морока. Никак не мог выбраться из объятий Морфея. И пытаться его растолкать явно было бесполезным занятиям.

— Может я воды где-нибудь раздобуду? — предложил Самсон Давыденко. — Мы бы его окатили, и, может…

Но Николай только головой качнул: в эффективность подобной меры он абсолютно не верил.

— Не нужно воды! Но следи за французом — скажешь мне, если он проснётся окончательно.

Сам же он, подойдя к распростершемуся на земле Талызину-второму, опустился подле него на одно колено. А Талызин-первый так и продолжал стоять рядом, низко наклонившись над своим двойником и упершись руками в колени. И они со Скрябиным так и вцепились взглядами в жуткий провал, который то возникал между бровей лежащего, то бесследно пропадал.

— Он только что прошептал «Annuit coeptis», или мне почудилось? — Николай перевёл взгляд на Талызина-первого.

— Я тоже это слышал, — кивнул тот. — Похоже, ему нужны два слова с неким сакральным значением, чтобы пробудиться. Только он не знает, какие именно.

Скрябин склонился к самому лицу лежащего человека, стараясь не смотреть на кровавую промоину, что мерцала у того на лбу. А потом громко произнес — прямо в ухо Талызину-второму:

— Господин генерал, расскажите, где вы сейчас? Что происходит с вами?

Секунды три или четыре находившийся на земле человек ничего не отвечал. И Николай хотел уже повторить свои вопросы, когда вдруг услышал глуховатый шепот:

— Я сижу за столом. Смотрю на рассыпанный сахар.

Скрябин и Талызин-первый в недоумении переглянулись. А Давыденко, тоже услышавший сказанное,в негодовании воскликнул:

— Какой ещё, к чертям собачьим, сахар? Он что, там — чаевничает с сахарком⁈

Но Николай взмахом руки остановил Самсона — велел ему замолчать. Бывшего старшего лейтенанта госбезопасности посетила идея.

— Рассыпанный сахар похож на масонскую пирамиду? — спросил он.

— Да. — Голос Талызина-второго прозвучал ещё более глухо; и одновременно Николаю показалось, что возникавшая у того на лбу кровавая промоина задержалась чуть ли не четверть минуты, словно и вовсе не желала пропадать. — На пирамиду. И на что-то ещё. На какой-то архипелаг…

— На какой архипелаг? — вскинулся Талызин-первый. — Новая Зеландия? Северная Земля? Британские острова?

Быть может, он стал бы и дальше перебирать названия архипелагов, состоящие из двух слов. Но, едва он произнес «острова»,как что-то в лице Талызина-второго переменилось.

— Остров, да… — уже едва слышно прошептал он, а пустая глазница у него на лбу словно подмигнула его собеседникам. — Один — дальше, чем все остальные…

— Дальний остров? — переспросил Николай. — Может, это мифическая Ultima Thule?

3

— Ultima Thule… — будто завороженный, повторил в своём сне генерал-лейтенант в отставке.

И тут же его сновидение словно бы расширилось: разрослось во всем стороны, достигнув, среди прочего, и весьма отдаленной от подмосковной усадьбы Денежниково столицы империи — Санкт-Петербурга. И там, в Зимнем дворце, лейб-медик Павла Первого, доктор Леблан, повторял эти два слова раз за разом. Не вслух — только мысленно. Однако на все лады. И Петр Александрович прекрасно его услышал.

А потом сон его двинулся в ином направлении. И он увидел то место, о коем грезил доктор-француз. Только для Талызина-второго оно явилось не абстракцией, как для трижды проклятого некроманта, а совершенно определённой точкой пространства. И бывший генерал-лейтенант отлично понял, где находится этот дальний остров: не такой уж дальний, и совсем не остров.

И, едва это понимание к нему пришло, как шестиконечная звезда, перечеркивавшая третий глаз Петра Талызина, вдруг вспыхнула. И на долю секунды его тело вновь наполнилось жгучей болью. А затем — Соломонов символ исчез с его глаза. Пропал, растворился, как будто его там не было вовсе.

Дрожащей рукой Петр Александрович взял со стола собственное глазное яблоко и с размаху, как заядлые игроки швыряют на стол последнюю карту, вбил его обратно в глазницу, даже не заботясь о том, с правильной ли стороны оказался зрачок. Глаз встал на место с громким, влажным хлопком — и тотчас Талызина посетило ещё одно видение: воспоминание во сне.

Пригрезилось ему лицо женщины — прекрасное и безжалостное одновременно. Он знал её когда-то, и даже произнес её имя. Но женское лицо тотчас исчезло, а названное имя выпало из памяти Петра Александровича.

Проверяя, как там его глаз, Талызин-второй ощупал рукой лоб — но ни потревоженного глазного яблока, ни отверстия, которое он ковырял ножом, ни даже малейшего намека на какое-либо углубление или повреждение на лобной кости не обнаружил. Не понимая, как мог его третий глаз исчезнуть без следа, он придвинул к себе давешнюю серебряную сахарницу, а потом взглянул на собственное в ней отражение. И чуть было не задохнулся от изумления. Да, никакой глазницы у него на лице не просматривалось. Однако даже не это потрясло Петра Талызина. Отражение, которое он увидел, было почти точной копией лица его двойника, якобы прибывшего из будущего. Глубокие морщины, бороздившие лицо Петра Александровича, бесследно пропали. Бледность ушла с его лица, сменившись здоровым матово-смугловатым оттенком. А глаза его смотрели не обреченно, как совсем недавно, а словно бы с вызовом. Пожалуй, от собственного двойника его отличал теперь только цвет волос, которые так и остались седыми.

«И хорошо, что так, — подумалось ему. — Не хотел бы я, чтобы нас двоих перепутали!»

Ис этой мыслью Петр Талызин проснулся.

4

Месье Леблан, попавший в сновидение Петра Александровича, всё ещё находился в своей подземной резиденции, когда тот видел свой диковинный сон. И доктор-француз даром времени не терял.