Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

паук на том конце паутины мгновенно почувствует, в каком месте дрогнула нить. Он узнает, что за его реактор взялись. Он узнает, где мы. И он придёт сюда, а вы и сделать ничего не успеете. Вы не мать спасёте, Разумовский. Вы наведёте его прямо на неё, на себя и на свою беременную жену.

Слова его звучали тяжело, и страшнее всего было то, что я и сам думал ровно это последние полдня. Привязь живая. Тронешь, и тот, кто держит, обернётся.

— И что вы предлагаете? — спросил я. — Сидеть и ждать? Оставить её на привязи навсегда? Дать ему держать мою мать в стойле до конца её дней?

— Я предлагаю не пороть горячку, — сказал Серебряный. — Я остаюсь в Муроме. И никуда не уеду, что бы вы там себе ни думали о моих мотивах. Я нужен здесь, рядом с… конвертером. Если эту привязь когда — нибудь и резать, то не вашим скальпелем впотьмах, а тонко, расчётливо, и лишь когда мы поймем, как заглушить отдачу на том конце. Иначе это самоубийство. Ваше, её и всех в этом корпусе.

Он договорил, выпрямился, и снова стал прежним, гладким, застёгнутым на все пуговицы.

— Подумайте над этим, Разумовский, — сказал он. — Хоть раз в жизни не лезьте напролом. Спокойной ночи.

И ушёл по тёмному коридору, оставив меня одного с этой растяжкой, которую нельзя было трогать и нельзя было оставить.

В бокс к матери я вернулся за полночь. Сел на своё место, за спинкой стула, у её правого плеча, в слепой зоне, откуда мне дозволено было на неё смотреть. Анна спала и в свете единственной притушенной лампы лицо её было спокойным и разглаженным.

Я сидел и сводил в одну точку всё, что узнал за этот бесконечный день.

Кристалл, который я вынимал у неё из ствола, был всего лишь накипью, осевшей на стенках живого русла за годы работы, и болезни в нём не было. Сама она была реактором, трубой, сквозь которую десять лет качали краденую силу.

То, что я по привычке звал её хворью, оказалось режимом ожидания, малым током, под которым её держали между нагрузками. Внутри неё прямо сейчас работала живая привязь, поила её чужой кровью, не давала проснуться, и пульс этой привязи слышала бедная Лена даже во сне.

А на другом конце привязи, за тысячи вёрст, сидел мой отец и держал свой реактор под малым током, готовый в любой миг снова дать нагрузку. И где-то там же, в том же пекле, под чудовищной глушилкой, спускался всё глубже мой рыжий друг, которого я не мог ни вытащить, ни даже дозваться.

И времени не было ни на что.

Передо мной стояла задача и страшнее ее, я в своей жизни не встречал. Чтобы вернуть мать по-настоящему, с памятью, с речью, с ней самой, надо разбудить её кору. Но стоит коре проснуться, как поднимется слепая родовая защита и снесёт корпус, а в придачу очнётся осознание десяти потерянных лет, паника, гипертонический криз. Чтобы этого не случилось, надо сперва убрать то, что держит её на привязи. Перерезать поводок. А поводок этот живой, тянется на тысячи вёрст, и держится за него с того конца тот, кто почувствует малейшее моё движение и обернётся на него всей своей мощью.

Как режут такую пуповину, не убив того, к кому она приросла? Как перекусить нить, не дёрнув за неё так, чтобы паук на том конце не примчался на дрожь паутины? У меня не было ни Искры, ни Сонара. Только голова, руки и пятеро духов, двое из которых сгинули у хаба, а третий лез туда же. Это была хирургия такого уровня, до которого я ещё не дорос, и учиться предстояло на живой матери, без права на вторую попытку.

Но другого пути не было. Оставить её на привязи навсегда, отдать отцу в пожизненное стойло, я не мог. Значит, поводок придётся резать. Не сегодня, не наобум, тонко, выждав, подготовившись, заглушив отдачу, как требовал Серебряный. Но резать. Я принял это решение в тишине бокса, окончательно и бесповоротно. Я перережу то, что держит мою мать. Чего бы это ни стоило.

И в ту самую секунду, едва я договорил это себе до конца, дыхание матери сбилось.

Я поднял голову.

Анна больше не спала. Глаза её были открыты, но в них не было ни прежней мути, ни сонной пустоты. Не было и того слепого поиска у края кровати, которым она искала своего сына. Не было даже страха передо мной, к которому я успел привыкнуть.

Она смотрела сквозь стену.

Сквозь глухую больничную стену бокса, в темноту за ней, в какую-то точку бесконечно далеко, и на лице её медленно проступал ужас. Не тот мутный, инстинктивный испуг загнанного зверя, что был в ней раньше. Осмысленный. Узнающий. Ужас человека, который увидел то, чего боялся все эти годы, и понял, что оно наконец пришло.

Её сухие, молчавшие губы зашевелились. И на этот раз они не складывали обрывков, не тянулись беззвучно к давно потерянному ребёнку. На этот раз она выговорила слова внятно, чётко, так, что у меня кровь застыла в жилах.

— Он идёт, — прошелестела моя мать, глядя сквозь стену в темноту. — Он идёт.

Глава 16

«Он идёт».

Два слова моей матери ещё висели в воздухе бокса, а я уже понимал, что это не бред безумной и не пророчество. Это физиология. Анна была подключена к живой привязи, протянутой на тысячи вёрст, и сейчас по этой привязи прошёл сигнал, который её тело прочло раньше всякого разума.

На том конце Радулов почувствовал, как сегодня к его реактору подбирались, как Лена касалась поводка, как ожили молчавшие линии. Он и без того сидел, готовый ударить. А теперь дёрнул за нить, проверяя свою добычу, и Анна, приросшая к этой нити каждой клеткой, ощутила рывок.

Монитор над её кроватью сорвался в крик.

Зелёная цифра давления поползла толчками вверх, сто сорок, сто шестьдесят, сто восемьдесят. Сердце следом, ритмичный писк сбился в частую дробь, сто десять, сто тридцать, тахикардия рвала свежие швы на стволе.

А вместе с телом начало просыпаться и то, что под ним. Воздух в боксе загудел, на грани слуха, кожа на моих руках стянулась мурашками. Слепая родовая защита, придавленная и спящая, почуяла натяжение чужой нити внутри своей хозяйки и поднимала голову.

Я не дал себе ни секунды на страх.

— Семён! — крикнул я в открытую дверь, в сторону