Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

то, что мне видеть не дано. Только темнота под веками, тёплое плечо матери под правой ладонью, холодные пальцы Лены в левой и её напряженный голос, мой единственный поводырь в этой темноте.

— Иду вниз, — шептала Лена. — Сквозь её Искру, глубже. Держитесь за мой голос. Вижу… вижу серебряные корни. Те самые. А вот и тень. Она тянет за корни. Сильно тянет, на себя, к стене и дальше, за стену. Это он, Илья Григорьевич. Это его рука.

Видеть я не видел. Я шёл за её словами, как идёт хирург за рукой ассистента, который держит зеркало там, куда не дотянуться глазом. Каждое её слово ложилось во мне картинкой, и по этой картинке, наощупь, чужими глазами, я тянулся к одному, к тому месту, где живая ядовитая нить уходила в глубину. К замку. К самому узлу привязи.

— Ближе, — выдохнул я. — Веди к корню. Где он толще всего.

— Туда, — шепнула Лена. — Левее, ниже. Вот он, главный корень. Толстый, пульсирует. Илья Григорьевич, он горячий, он живой, он…

И тут Радулов понял, что ищут нить.

Я ощутил это как перемену в самом воздухе, как обвал давления перед грозой. Тот, кто держал поводок, почувствовал на нём чужие пальцы, и ударил по каналу в ответ, всей своей дальней страшной волей. Удар прошёл по нити, ища, кого достать. И достал не меня, моя кровь его не пустила. Он достал того, кто был тоньше всех и ближе всех к нити.

Он достал Лену.

Лену выгнуло дугой. Её ладонь в моей руке окаменела, спина оторвалась от пола, голова запрокинулась, и из обеих ноздрей хлынула кровь. Она закричала, и крик был страшнее всего, что я слышал в эту ночь.

— Холодно! — кричала она, выгибаясь. — Холодно! Он видит меня! Он смотрит на меня оттуда и он меня жжёт! Он меня сжигает!

— Лена! — Семён бросился к ней, упал на колени, обхватил, попытался удержать бьющееся тело, и ничего не мог сделать, ровным счётом ничего, потому что бил её тот, до кого было тысячи вёрст, и человеческие руки против такого были бессильны.

Бросить резку я не мог. Отпусти я сейчас нить, и всё, ради чего мы здесь легли костьми, рассыплется, а второго такого окна не будет. Но и Лену отдать на сожжение я тоже не мог. Она горела вместо меня, потому что моя кровь приняла бы этот удар, а её хрупкое тело принять его не умело.

Значит, удар надо было забрать.

Я стиснул её окаменевшую ладонь крепче, до боли, и не разжал. Правую руку вдавил матери в плечо. И сделал то единственное, на что был способен без всякой Искры, одним своим телом и своей кровью. Я встал между ними проводом. Заземлением. Я открыл себя этому ледяному удару, впустил его в себя через сжатую Ленину ладонь, и почувствовал, как в меня хлынул чужой холод, такой, какого не бывает у живого, мёртвый холод пустоты на том конце нити.

Он ворвался в меня и пошёл сквозь. Моя кровь не держала его, не запасала, не сворачивалась от него комком, она пропускала его насквозь, как пропускала всегда всё чужое, гнала дальше, в землю, в никуда. Меня затрясло. Зубы свело, мышцы скрутило судорогой, в глазах под закрытыми веками лопнули белые искры. Но я стоял. Я пропускал этот удар через себя и Лена в моей руке вдруг обмякла.

Её перестало выгибать. Дыхание вернулось, рваное, но своё. Кровь из носа потекла тише.

— Жива, — выдохнул рядом Семён, прижимая её к себе. — Илья, она дышит, ты её вытащил!

А Лена, бледная, обескровленная, не открывая глаз, разлепила губы и зашептала снова, упрямо, сквозь боль, ведя меня дальше:

— Держись… Илья… я тут… я с вами… почти у корня… ещё чуть-чуть…

Я нащупал корень.

Не рукой я держал плечо матери. Чем-то иным, тем местом во мне, которым человек чует чужой взгляд в спину, я ощутил, как близко подошёл к толстой пульсирующей основе привязи, к тому узлу, где она прирастала к самой сердцевине материнской Искры. И в тот же миг родовая защита Анны, до того лишь рычавшая под прессом Серебряного, поняла, что в её хозяйку лезут глубоко, к самому нутру.

И встала на дыбы во весь рост.

Бокс взорвался. Воздух сделался тугим, режущим, он ударил во все стороны разом из тела на кровати. Я услышал, как с грохотом полетели стойки с капельницами, как лопнуло оконное стекло и осыпалось. Тяжёлого Тарасова, матёрого мужика, оторвало от пола и шваркнуло спиной о дальнюю стену, он охнул и сполз. Зиновьева успела повернуться и накрыла собой уцелевший монитор, прижала его к стойке, чтобы тот не улетел следом, и держала, пригнув голову.

Семён согнулся над Леной, закрывая её своим телом от летящей стеклянной крошки.

А держал всё это на себе один человек.

Серебряный стоял с той стороны кровати, вцепившись обеими руками в железные поручни, и принимал на себя удар защиты, которую сам же давил. Я приоткрыл на миг глаза и пожалел. Из обоих ушей магистра текла кровь, двумя тёмными струйками по шее за воротник. Вены на висках и на шее вздулись чёрными жгутами, готовые лопнуть. Лицо стало уже не серым, а землистым. Он горел заживо, изнутри, гасил собой эту бурю, и я видел, чего ему стоит каждое мгновение.

— Я дам вам… — выдавил он сквозь стиснутые зубы, и голос его рвался, — десять секунд, Разумовский! Не больше! Дальше я не удержу! Режьте! Режьте сейчас!

Я закрыл глаза. У меня было десять секунд на хирургию, которой меня никто не учил.

И посреди всего этого ада, посреди летящего стекла и грохота, я стоял в полной, нелепой неприкосновенности.

На меня ничего не падало. Стеклянный ветер, рвавший палату в клочья, расшвырявший здоровых мужиков по углам, доходил до меня и обтекал. Ни одна крошка не царапнула мне кожи, ни один порыв не качнул. Я стоял в самой её середине и буря меня не видела.

Слепая защита моей матери, не разбирая своих и чужих, круша всё живое в этом боксе, огибала меня одного. Признавала. Та самая сила, что не давала никому подойти к Анне, для меня раздвигалась сама, потому что я был её кровью, её родом.

И в этом была вся горькая правда нашей с ней истории, сложенная в одну точку. Мать наяву, в сознании, до дрожи боялась моего лица, видела в нём лицо своего палача и шарахалась от меня. А её кровь, та, что лежит глубже памяти