Маньчжурский гамбит. Том 6 - Павел Барчук

стоял в проходе. Некоторые вообще примостились на корточках у стены. Разбуженные щурились и выглядели злыми. Караульные, которых сняли с постов, наоборот, были рады погреться в тепле.

Меня пропустили вперёд, к печке. Никифоров встал сбоку, чуть позади.

Я оглядел всех присутствующих. Заодно пересчитал по головам.

Пятьдесят два человека. Худые, обросшие, злые и уставшие. Все смотрят на меня. Не с почтением, кстати. Скорее с любопытством, крепко приправленным недоверием, и это, в общем, правильно. Князь князем, а пока не понятно, на кой чёрт явился и чего ждать от этого визита.

Я внутренне приготовился. Сейчас, пожалуй, будут самые важные в моей жизни переговоры. Сначала необходимо высказаться, деньги пока приберегу. Иначе они увидят серебро и вообще соображать перестанут. Первым делом побеседуем.

— Господа, — начал я. — Меня зовут князь Павел Александрович Арсеньев. Мне принадлежит лесопилка в полосе отчуждения, на которой живут двести русских беженцев. Думаю, многие из вас слышали моё имя неоднократно в определённом ключе. А некоторые даже и на лесопилке успели побывать. Правда, без приглашения. Вы уж не обессудьте за тот холодный прием, мы незваных гостей не любим.

Это был нехилый такой намёк на ночное нападение, когда семёновцы впервые столкнулись со мной и моими людьми.

Барак загудел. Не возмущённо. Скорее вразнобой, как гудит толпа, половина которой знает, что произошло, а вторая очень старается сделать вид — мы вообще ни при чем.

— Это ж тот самый Арсеньев! — выкрикнули с дальних нар. — Который наших на четвёртом разъезде положил! Строгова и всех!

Вот и первая ласточка. Быстро, однако.

Я медленно повернул голову в сторону крикуна. Отыскал его взглядом.

Это оказался здоровый детина в расстёгнутом полушубке. Он сидел на нарах, широко расставив ноги, и пялился на меня исподлобья.

Несколько секунд я молча изучал его бородатую физиономию с таким видом, будто при мне, при князе Арсеньеве, заговорила полковая вошь. Потом ответил:

— Тот самый, всё верно. И на разъезде много ваших полегло — тоже правда. Только позвольте напомнить, любезный, что вы по приказу есаула собирались мою общину вырезать под корень. Вместе с женщинами и детьми. Не преуспели в данном начинании исключительно потому, что я узнал о замыслах вашего есаула прежде, чем случилась беда. А до этого явились ночью, как разбойничья шайка, вели себя очень некультурно. Стреляли, бежали, кричали. Растревожили жителей общины. И это произошло до четвёртого разъезда.

Помолчал секунду, позволяя всем присутствующим проникнуться сказанным, потом развёл руки в стороны, будто предлагал посмотреть на себя.

— И ничего, как видите. Стою тут, разговариваю с вами. Обид не держу.

Детина открыл рот, однако тут же получил в бок локтем от соседа и заткнулся. На самом деле, ответить ему было решительно нечем. По большому счёту я исключительно прав. Мне семёновцы вообще никаким боком не упёрлись, пока не напали на лесопилку. Уже потом понеслось всё остальное.

Но сейчас это неважно. Разговор о взаимных обидах в подобной ситуации — дорога в никуда. Начни я оправдываться за разъезд или тыкать семёновцам тем, первым нападением, мы просидим до вечера, вспоминая, кто кому первым разбил нос. А вот когда сразу выкладываешь на стол их собственный грех, причём куда более паршивый, спорить становится неудобно.

Внезапно справа началось какое-то движение. С нижних нар поднялся человек и вышел на середину. Народ перед ним расступился сам.

Лет под сорок, может, чуть больше. Сухой, жилистый, с рябоватым лицом и заметной сединой в щетине. Шинель на нём была старая, но подпоясана и застёгнута на все крючки. Пожалуй, так аккуратно выглядели только он и урядник.

Я узнал его сразу, как только казак вышел вперёд. Добрался, значит, наш подхорунжий до своих, не замёрз.

— Господин Зверев, — кивнул семёновцу.

По бараку прокатился удивленный шепот. А подхорунжий даже бровью не повёл. Остановился шагах в трёх, заложил руки за спину и разглядывал меня секунд пять. Молча, без всякой злости.

Любопытно, но сейчас он казался более взрослым, что ли. В подвале Зверев выглядел жалко, и я, признаться, тогда его недооценил. Теперь, среди своих, это был совсем другой человек.

— Доброго дня, князь, — произнёс он.

— Вы никак обиделись, господин подхорунжий? — поинтересовался я. — Выглядите не сильно радостным из-за нашей встречи.

— Есть маленько, — спокойно ответил Зверев. — Кулаком вы меня, ваше сиятельство, при первом разговоре угостили изрядно. Однако с чем поспорить сложно, мы сами явились на вашу лесопилку. Тут вы правы. Так что всё было по делу. Возможно, на вашем месте я бы вообще убил за подобное непотребство. А вы крикнули своим, чтобы не преследовали. Остановили их. Дали нам уйти. Я помню. Да и в подвале ко мне ваши люди относились сносно. Те недоразумения, что между нами произошли, — итог моей глупости.

Я молча кивнул. Надо же, как значительно поумнел подхорунжий за последнее время.

— Вот какое дело, братцы, — продолжил Зверев, разворачиваясь к своим. — Князь, может, и не сильно хороший человек, и четвёртый разъезд на самом деле был. Только помните, что я вам сказал, когда вернулся? Нас с князем лбами столкнули специально. Правда его, он к нам не лез. А вот зачем столкнули и почему, это я вам тоже рассказывал. Про уговор есаула с майором Хондзё, про то, как он нас с тем оружием, которое хунхузы и люди князя забрали, под монастырь подвёл…

— Так это вы… — «удивлённо» произнёс я. Словно вовсе не рассчитывал на разговорчивость Зверева, когда позволил ему сбежать. — Вы начали правду казакам говорить… То-то Красильников жаловался майору, что о нём нелицеприятные истории из уст в уста передаются. Как он своих же предал и продал…

Зверев замер, обернулся ко мне.

— А это вам откуда ведомо, ваше сиятельство?

— Оттуда, что жалобы есаула собственными ушами слышал. Очень уж сильно он плакался японцу. Только не спрашивайте, как такое вышло, всё равно не расскажу.

Я говорил достаточно громко, чтобы и остальные хорошо разобрали каждое слово.

Семеновцы тут же отреагировали. Заорали все разом. Кто-то вскочил с нар и требовал доказательств не на словах. Кто-то ревел, чтобы все замолчали и дали дослушать. Никифоров рявкнул одно короткое слово, и шум стих примерно наполовину.

Я не стал торопиться с продолжением разговора, ждал, пока все успокоятся.

Перебивать такую волну возмущения нельзя ни в коем случае. Пусть выговорятся. Человек защищает только ту мысль, до которой дошёл сам, а не ту, которую ему принесли