Новая жизнь 1-9 - Виталий Хонихоев

упасть и спать. А по пятницам еще и обязательные посиделки с коллегами. Еще одна форма эксплуатации работников. — Юрико прерывается и отпивает немного кофе. Морщится. Не нравится ей здешний кофе. Отодвигает чашку от себя.

— Мой отец верил в то, что если все простые люди объединятся, то они смогут преодолеть эту систему. Систему эксплуатации. И самым главным инструментом этой эксплуатации как раз являлись деньги. Ведь сами по себе деньги, купюры или монеты или цифры на счету — ничего не значат. Они имеют ценность только потому, что люди верят в них, потому что люди договорились использовать их в качестве платежного средства. Потому он и придумал «Энтен» или Божественные Деньги. Он верил в то, что если достаточное количество людей будут осуществлять свои покупки и платежи не через иены или доллары, а через свою собственную валюту, которую сами выбрали — то это будет первым шагом к свободе. И с самого начала все было хорошо — люди, которые верили в «Энтен» — покупали товары друг у друга, оказывали услуги и прочее — за «Энтен». В то время я даже помогала ему с расчетами, у меня довольно хорошо с математикой и бухгалтерией. Мы вместе вели финансовые расчеты, искали возможности для улучшения системы. К сожалению… — она криво усмехается: — беда пришла оттуда, откуда не ждали. Вернее — он не ждал. Как только идея Божественных Денег стала достаточно популярной — возле отца появилось много людей, желающих просто нагреть руки на происходящем. Они не верили ни в «Энтен», ни в освобождение простых людей. Они просто хотели стать еще богаче. И они стали играть на разнице курсов «Энтен» и государственных валют — иены, доллара, фунта стерлинга. Была создана своя цифровая биржа, начались спекуляции… спекулянтам было выгодно, чтобы курс «Энтен» был как можно более волатилен, им не нужна была стабильность. «Быки» и «медведи» вышли на тропу войны, раскачивая ситуацию изо всех сил. Сенсации и спекуляции в конце концов привели к тому, что начался отток людей, которые использовали «Энтен». В конце концов… ты знаешь, как все закончилось. Уголовные дела, обыски, аресты… все люди, которые так активно доили «Энтен» — вдруг сразу исчезли, унеся с собой свои миллионы, а ответственным за это остался мой отец. — она делает паузу. Перебирает пальчиками по чашке. Прикусывает губу и смотрит куда-то вдаль, за мою спину.

— И я… я была с этим не согласна. Я хотела что-то доказать всему миру… да и себе тоже. Что мой отец не мошенник, что им руководила благая идея. Что я — больше, чем дочь преступника и могу принести пользу миру и обществу. Людям. Но… как выяснилось это не так. Я — всего лишь я. Обычная дочка мошенника и афериста, манипуляторша и оппортунистка, готовая на все ради шанса выбиться вверх. Вот что я поняла и вот что меня напугало. Поэтому я не согласилась на предложение Накано-сан. Это было так просто… даже слишком просто. Я даже знаю, что ты бы меня не осудил. Ты такой… слишком мягкий. А если ты меня не осудил бы — то и Сора меня бы простила, а для меня важно только ваше мнение… и я могла бы согласится. И это напугало меня до усрачки. Знаешь почему?

— Почему — спрашиваю я, понимая, что это риторический вопрос.

— Говорят, что дети могут выбрать всего два пути. Первый это когда они смотрят на своих родителей и решают «я хочу быть как мой папа или моя мама». И второй — когда они не хотят быть похожими на папу или маму. — выдает Юрико: — Так вот, я не хочу быть похожим на своего отца. Который повелся на легкость и благие пожелания и подумал, что все так легко и просто, которого водили за нос те люди, которых он считал друзьями! Который действовал якобы во благо всех, но в то же время — с удовольствием пользовался «Энтен» чтобы купить себе яхту, кучу недвижимости, десяток любовниц и собственный бизнес-джет с золотыми пепельницами и дубовой отделкой! Я не собираюсь врать ни себе ни окружающим! Да, я — ужасный человек, но врать я не буду! И манипулировать людьми тоже. Я скажу всю правду и пусть меня здесь не примут. Идите к черту. У меня в кармане билет на самолет и завтра я буду в Китае. У меня там далекая родня… пусть я снова буду работать гимнасткой в постановочных боях на сцене цирка, или даже просто мыть посуду в закусочной — но это будет честный хлеб. Я переоценила свои возможности и не смогу доказать всему миру что я… — она замолкает и стискивает кулаки. Наступает молчание. Я гляжу на нее и храню это самое молчание как самую драгоценную вещь в шкатулке своего разума. Мы молчим.

— Но возможно, что, если я проживу честную и простую жизнь посудомойки или работницы цирка… возможно это и есть мое искупление. Моя карма — наконец заканчивает она и встряхивает копной своих черных волос: — вот что я хотела тебе сказать. Не могла просто уехать. Должна была поговорить с тобой.

— Как у тебя все закручено — отвечаю я и кручу головой, удивляясь: — это же надо так себя накрутить.

— А я и не думала, что ты меня поймешь — пожимает она плечами: — но сказать тебе я была должна. Чтобы знал.

— Нет, я почти все понимаю. Благими намерениями обычно как раз дорога в ад устлана — киваю я: — и то, что ты в свой крестовый поход по доказательству всему миру что ты честная отправилась — тоже понимаю. Вот только я не понимаю, с чего бы ты это решила себе путь облегчить?

— Что?! Ты не слышал…

— Слышал. Только не понял. Почему свою репутацию ты решила строить с нуля где-то в континентальном Китае? Там, где тебя и знать не знают? Что такое честная посудомойка в Бейджине? Кто там отслеживать будет чья ты дочь? Уж если строить репутацию и посрамить всех, кто не верит — так прямо тут и надо начинать, где тебя все знают и над тобой уже клеймо висит.

— Что ты понимаешь. Здесь мне и шанса не дадут — отзывается Юрико: — клеймо это на работу даже посудомойкой не даст устроится. Даже в эти массажные салончики при горячих источниках, где совсем не массаж делают — и туда не примут. Кроме того… мне негде тут остановится, я в гостинице вещи хранила,