Резонанс 1-11 - Павел Николаевич Корнев

Я откинулся на спинку стула и ухмыльнулся.

— Слушай, а хочешь я вас познакомлю? Нет, серьёзно. Давай, а?

— Да ну тебя, змей-искуситель! — отмахнулся Василь. — У меня Машка есть. Я ж на неё с первого взгляда запал. Слушай, ну вот если ты так страдаешь, может, тебе Лию свою ненаглядную отбить попытаться?

Предложение это поставило меня в тупик. Отбить? А хочу ли я этого или слишком уязвлён и обижен? Пожалуй — да, уязвлён и обижен. Слишком. Да и роль Пьеро не по мне. Накушался такого в выпускных классах, больше ерундой страдать не собираюсь.

Но сказал я совсем о другом:

— Не вариант. Она в Зимске служить останется, а меня непонятно куда после выписки отправят.

— Не знаешь ещё куда?

Я покачал головой.

— Нет, пока не заходил разговор. Да и чего тут загадывать?

Положение на фронте оставалось сложным. Продвижение частей Особого восточного корпуса вглубь территории Джунго замедлилось, а окружение Белого Камня хоть и было прорвано, но наступления на том направлении наши части покуда не предпринимали.

— Да уж, — вздохнул Василь. — Я тоже в подвешенном состоянии завис. Матвея и аспиранта вашего в Новинск давно отправили, а я вроде как в комиссариате до сих пор числюсь, вот и застрял здесь. А какой из меня сейчас работник? Смех один. О Льве-то в курсе?

— А что такое? — заинтересовался я.

— Их команду по ротации в Особый восточный корпус перебросили. Не знаю, частично или в полном составе, но Льва точно отправили. Я его на днях встретил, когда он медкомиссию проходил.

— Их к разведуправлению приписали? — предположил я.

— А к кому ещё? Не к пехоте же!

Оркестр заиграл «Рио-Риту», кавалеры начали приглашать дам, и Василь кинул взгляд на настенные часы, а потом разлил по рюмкам остатки коньяка.

— Давай-ка, пожалуй, закругляться, — предложил он. — А то завтра Рашид Рашидович с потрохами сожрёт.

— А кто он вообще такой, кстати? — поинтересовался я.

— Из наших, но закончил столичную медицинскую академию. Шибко умный, говорят, хотя любит простачком прикинуться.

Мы выпили, и я выложил на стол всю свою наличность.

— Ты пока счёт закрой… — попросил, а сам поднялся и едва переборол головокружение и слабость в ногах. Окружающая действительность слегка размазалась, будто коньяк подействовал только сейчас, одномоментно. Пока сидел, и не замечал даже, что изрядно поднабрался.

Я двинулся в уборную и почти уже миновал полированную стойку бара, когда один из трёх отиравшихся там лётчиков, скривив губы, спросил:

— Долго ещё стол занимать будете?

Настроение у меня было ни к чёрту, окончательно его не сумели выправить ни коньяк, ни разговор по душам с Василем, но всё же я сдержался и к чёртовой бабушке подпоручика посылать не стал, бросил на ходу:

— Столько сколько нужно, — и отправился дальше, сочтя разговор оконченным.

Но лётчику так не показалось.

— Хам! — объявил он во всеуслышание да ещё вцепился в плечо и рывком меня к себе развернул. — Изволь стоять смирно, когда с тобой боевой офицер разговаривает, быдло!

Меня серьёзно мотануло, сработали рефлексы. Резко качнулся назад, и сам удар наотмашь не попал в цель, по зато лицу прилетело зажатой в руке перчаткой.

— Ах ты, контра!

Левой я сграбастал лётчика за мундир, правой врезал ему в челюсть и повалил на стойку бара, а бросившегося на выручку сослуживца отпихнул тычком в грудь.

— Не лезь!

Мой обидчик попытался высвободиться, и я вновь саданул его кулаком, тогда на меня кинулись уже оба его приятеля. Кинулись они разом, но один оказался чуть проворней, вот он-то, вскрикнув, и повалился на пол с торчащей из бока рукоятью кортика.

Я аж протрезвел самую малость от неожиданности, но предпринять ничего не успел, разве что жертву свою отпустил.

— Убийца! — завопил последний из троицы летунов, который и пырнул своего случайно подставившегося под удар сослуживца кортиком. — Хватайте убийцу!

«Так ведь и выставит меня душегубом», — мелькнуло в голове, когда я расставил руки в стороны, демонстрируя пустые ладони.

И ещё подумалось, что дальше фронта не пошлют, но вот насчёт этого уверенности всё же не было. Как бы по законам военного времени за нападение на старшего по званию к стенке не поставили. Здесь не Новинск. Здесь мой статус оператора может даже навредить…

Глава 6/1

Разбудил металлический лязг засова. Мне бы волноваться и неопределённостью терзаться, но нет — продрых в камере на узких жёстких нарах до самого рассвета, и ни кошмары не мучили, ни похмелье и жажда. Отключился, будто снотворного принял. Ну а тут — проснулся.

Распахнулась дверь, в камеру шагнул Городец, и столь мрачной его скуластую физиономию я видел, пожалуй, лишь однажды: утром после похищения Платона. Но там-то не я его раздражение вызвал, а здесь…

— Переодевайся! — потребовал Георгий Иванович и с нажимом добавил: — Молча!

В коридоре маячили конвоиры, и даже так распоряжение прозвучало слишком уж резко, только это и немудрено: принёс-то мне Городец форму армейского подпоручика с шевронами ОНКОР и медальными лентами «За храбрость» и «За боевые заслуги».

Это как так? Я ж фельдфебель! Да если правда всплывёт, нам обоим не поздоровится!

Но приказ есть приказ, и я не сказал ни слова, переоделся и молча оправил китель. Ремня не выдали, двинулся вслед за Городцом с заложенными за спину руками. Сзади потопали конвоиры.

Привезли меня вчера из ресторана в комендатуру, сейчас же просто перевели из камеры предварительного заключения в актовый зал. И всё бы ничего, но в президиуме восседала особая тройка в составе подполковника и двух майоров.

Вот тут и проняло по-настоящему, вот тут ноги ватными и сделались.

Трибунал! Это трибунал! Уж сколько меня им пугали, и вот — сподобился!

Но растерянность не помешала приметить, как округлились от изумления глаза моего вчерашнего оппонента, сидевшего в компании сослуживцев по воздушному флоту: рыхлого поручика и подтянутого капитана с щегольскими усиками.

Эх, мало ему вчера врезал! Все зубы на месте, только скула фонарём светит.

Помимо представителей пострадавшей стороны, особой тройки, секретаря и стенографиста, в зале присутствовали выделенный мне армией защитник в чине штабс-капитана и обвинитель от комендатуры, коим оказался Георгий Иванович.

— Дело подпоручика Оскольского выделено в отдельное производство, — заявил секретарь. — Слушается дело подпоручика Линя!

Одутловатый поручик-летун вмиг оказался на ногах и потряс какими-то листами.

— Протестую! Обвиняемый заявил, что он фельдфебель! Это отражено в материалах дела!

Представлявший мои интересы штабс-капитан в ответ с презрительной ухмылкой