Снарядный голод - Константин Градов

— Вот и пишите.

Конторщик воткнул перо в стакан с дробью.

— Ваше высокоблагородие, меня тридцать лет никто не спрашивал, как меня зовут. А тут выходит, что ежели с этим вагоном что случится, так у него будет моя фамилия. Я его не грузил и не пломбировал. Я его на путях подержал.

— Никто с вас и не спросит за то, чего вы не делали.

— Спросят. — Голос у него был спокойный. — Найдут бумагу, а на ней я. Дальше искать не станут — зачем, коли вот он я.

Возразить мне было нечего: он описал, как оно бывает.

— Вы графу до конца прочли? — спросил я. — Там два поля. Первое — что приняли, второе — в каком виде. Ежели вы вагон не вскрывали и годных не считали, вы во втором пишете: «не вскрывалось, пломба такая-то, цела». И тогда с вас спросят ровно за то, что вы приняли пломбу целой и целой же сдали. За то, что внутри, отвечает тот, кто последним вскрывал. А это не вы.

Конторщик перечитал.

— Стало быть, я расписываюсь и за то, чего не делал, не отвечаю?

— Только за число мест и целую пломбу. А чего не проверяли, то прямо и пишете. Прежде вы молчали, и молчание можно было прочесть как угодно.

Он подумал ещё, обмакнул перо и написал свою фамилию. Кулагин.

Он писал её медленно, как пишут в первый раз.

За первой фамилией у меня ушло два часа с четвертью, но вагон своего отправления не пропустил. За следующей — час моего времени. К третьему звену я уже знал, что говорить, и возил короткую выписку из наставления, чтобы спор не начинался сначала.

Свиридов на третьем звене не выдержал.

— Капитан, мы сами на трёх звеньях потеряли шесть часов. Вагон пока шёл по расписанию, но на каждом узле так сопровождать нельзя.

— Знаю.

— Мне-то не всё ли равно, сколько там фамилий, ежели он придёт на неделю позже.

— Потому сопровождение и пробное. Бумага не должна давать ему неделю опоздания. Если графа требует задержать поезд, порядок составлен неверно: подпись догоняет груз служебной почтой, а конечное подтверждение — телеграфом.

Свиридов поглядел на меня искоса и промолчал, и я понял, что не убедил.

Я и сам себя не вполне убедил.

Меня в эти дни держали при батальоне четыре роты, зимний рубеж и полторы сотни дел, которых никто за меня не делал. Ольшанский стоял за старшего и справлялся, но справлялся как Ольшанский: по уставу, кругом верно и без единой поправки на то, чего в уставе нет. Всякий день, что я сидел на разъездах и уговаривал конторщиков назваться, был днём, в который батальон обходился без меня.

Я это записывал тоже — в свою книжку, для себя. Выходило одиннадцать суток за декабрь и январь.

Одиннадцать суток моего батальона за шестьсот выстрелов. Считать это было не с чем: у людей и у выстрелов разные меры, и складывать их нельзя. Но записать я записал.

На пятом звене графа впервые сработала при мне.

Это была маленькая станция без имени в моей памяти, и там вагон переставляли с ветки на ветку. Приёмщик пересчитал места, написал «тридцать одно» и подал ведомость Свиридову на сверку — по новому порядку сверяет тот, кто везёт.

Свиридов прочёл и не отдал.

— В прошлой строке тридцать.

Стали смотреть. В прошлой строке, на четвёртом звене, стояло тридцать мест, и подпись, и час. Тут стояло тридцать одно.

Прежде на этом месте не случилось бы ничего: числа сверять было не с чем — предыдущая строка в старой бумаге не хранилась, она уходила со звеном. Спорить пришлось бы через месяц, письмами, и всякий стоял бы на своём, и правых вышло бы двое.

Тут же разница лежала на одном листе, в двух строках подряд.

Разобрались за сорок минут. Тридцать первым местом оказался ящик с трубками от другого наряда, прицепленный по недосмотру ещё на четвёртом звене, — его туда поставили, чтоб не мёрз на платформе, и забыли снять. Приёмщик его вынул, вписал отдельной строкой, кому он принадлежит, и отправил своим порядком.

Сорок минут.

На узле нас остановили.

Дежурным по станции стоял капитан из ополченцев, немолодой, с шеей, натёртой воротником. Он поглядел мою бумагу, поглядел на меня и сказал прямо:

— У меня к вам просьба, и я её обязан обратить в приказ, ежели вы упрётесь, а мне бы этого не хотелось.

— Говорите.

— С третьего пути идёт санитарный. Он стои́т с ночи: впереди пробка. Пробку я разберу к вечеру, и пропущу либо его, либо вас. Двоим не выйдет.

— Сколько в санитарном?

— Триста сорок. Из них с полсотни тяжёлых. Обмороженные есть.

Я стоял и молчал, и молчал я долго.

Теперь я стоял на его месте. Я знал про свою сторону то, чего дежурный не знал: мой вагон ждали четвёртый месяц, и двадцать восемь человек уже за него заплатили.

И это ничего не меняло.

Триста сорок раненых. И шестьсот выстрелов, которые нужны не нынче вечером, а вообще.

— Пропускайте санитарный.

Дежурный кивнул было, но остановился.

— Вы не спешите, капитан. Я вас не неволю. У вас бумага с управлением, вы вправе требовать.

— Пропускайте санитарный, — повторил я.

Свиридов дождался, покуда тот отойдёт.

— Вы соображаете, что вы сделали?

— Соображаю.

— Вы сейчас сделали ровно то, за что мы с вами всю осень воевали.

— Нет. Я сделал то же, а не ровно то же.

Он ждал, и я договорил — прежде всего себе.

— Тот дежурный отставил мой вагон и не записал куда и почему, и оттого я два месяца искал его вслепую. А я нынче отставил свой и записал: отставлен на сутки, распоряжением такого-то, в пользу санитарного номер такого-то. Всякий, кто станет спрашивать, увидит и сутки, и мою фамилию. Раненых я вперёд пропустил и в этом не раскаиваюсь. А сутки за мной, и они записаны.

Свиридов долго молчал.

— Мудрёно, — выговорил он наконец.

— Просто. Я не обещал, что снаряд станет приходить первым. Я обещал, что будет видно, где он.

Санитарный ушёл в шестом часу, уже в темноте, и я стоял у полотна и глядел, как он идёт: тёплые окна, вагоны в изморози, и в одном окне кто-то отёр стекло ладонью и посмотрел на нас.