Снарядный голод - Константин Градов

Ни он, ни я не имели права менять утверждённый образец: решить могла комиссия Дурново.

Сошлись на проекте: четыре поля — комиссии на утверждение; пломбы — без изменения; конечная расписка — на нумерованном возвратном корешке. Пока корешок не пришёл, местная строка стоит открытой и показывает число дней. Комиссия позднее утвердила эту схему отдельной резолюцией.

Мне бы это в голову не пришло.

Потом я два дня писал пояснения.

Хлопову они были не нужны, он всё понял быстрее меня. Я писал их для того, кого назначат после. Восемь листов: зачем всякое поле, что бывает, когда его вычеркнуть, и в каком месте форму можно менять безболезненно, а в каком нельзя.

Исполнителя мне показали на третий день.

Его звали Гриневич, он был прапорщик из вольноопределяющихся, лет двадцати трёх, до войны студент-путеец, и его придали к комиссии как раз затем, чтобы возить эту форму по узлам, когда я вернусь к батальону.

Я отдал ему пояснения и стал ждать, что он спросит.

Он читал их час, обстоятельно, делая пометки на полях, и вопросы задал хорошие: про то, как быть с ветками, где груз идёт гужом; про то, кто заполняет графу, если получатель на позиции и расписаться некому. На всё это у меня были ответы.

Потом он сказал:

— Тут ещё, ваше высокоблагородие. Вот это поле — годных по типам. Его половина узлов не заполнит. Может, на промежуточном листе оставить только места и пломбу?

Передо мной сидел Хлопов — только двадцати трёх лет и без часов.

— На промежуточном листе — можно и нужно. Годность заполняют заводской приёмщик и конечный получатель. Узел пишет «не вскрывалось» не сорок раз, а один раз в заголовке своего раздела.

— А отчего на промежуточном можно убрать, а у приёмщика нельзя? И там ведь пустое выходит.

И вот тут я понял: в пояснениях было написано, что делать, но не откуда это взялось.

— Оно пустое, — повторил я. — Скажите мне, Гриневич: пустое — это какое?

Он не понял вопроса, и я увидел, что не понял.

— Пустое — это когда писать нечего, — сказал он.

— Не всегда. На промежуточном узле писать нечего: пломбу там не вскрывают. А у приёмщика груз есть, только его не считали. И покуда поле стои́т, они хоть врут; а как уберёте — они и врать перестанут, потому что вопроса не будет.

Гриневич записал это и поднял голову, и по лицу его было видно, что он записал слова, а не вещь.

Тогда я сел и стал рассказывать.

Я рассказывал ему часа четыре, про то, как в октябре искали партию, которая по бумаге прошла, а к пушкам не легла, и чем это кончилось двадцать девятого ноября на стыке между третьей и четвёртой ротами.

Гриневич слушал и перестал делать пометки.

Под конец он спросил одно:

— А если местный станет переделывать?

— Пускай переделывает. Требуйте одного: чтоб конец цепи оставался виден. Всё прочее — его дело, он там живёт, а вы приезжий.

Он записал и это — единственное, что записал за четыре часа.

Потом собрал свои листы и спросил, можно ли ему списать перечень вопросов, который я задавал Ремезу, — тот, с которого всё началось.

Перечня у меня не было. Я его тогда не писал: я просто спрашивал, что придёт в голову, и половину вопросов придумал, уже стоя в парке, глядя на ящики. Я так ему и сказал.

Гриневич подумал и записал в тетрадь: «Перечня нет. Спрашивать, глядя на груз».

Печатный образец с дополнениями Хлопова мне показали в управлении через день — уже набранный, уже с номером издания.

Я держал этот лист и разбирал его, как чужой. Заголовок — управления. Пункты — мои, слово в слово, только переставлены и пронумерованы иначе, чем я писал. Четыре поля Хлопова — внизу, отдельным подразделом, «для узловых станций».

Ни одной фамилии на всю бумагу. Ни моей, ни чьей.

Провожая меня тогда до подводы, Хлопов сказал напоследок:

— Вы бумагу-то свою забирайте.

— Она ваша.

— Она общая. Тем и хороша. — Хлопов в первый раз при мне не полез за часами.

К батальону я в тот раз не поехал, а надо было.

Ольшанский слал мне за январь три донесения, и все три были составлены безупречно, и из всех трёх я узнал ровно то, что в них было написано. Что рубеж держат. Что убыль за месяц — четверо, из них трое обмороженных. Что сапёры кончили ходы сообщения на левом краю.

Свешников прислал отдельно, не по форме, четыре строки: что вторая рота стои́т, что Тимофей справляется, что Ерошка при кухне и кашляет по-прежнему, и что в роте пошёл слух, будто командира забирают в тыл насовсем.

Про слух он написал последней строкой и без вопроса, как пишут о погоде.

Я эту бумажку прочёл и убрал, и она у меня лежала все те дни, что я провёл в управлении.

В управлении меня продержали ещё четыре дня — всё в переписывании. Комиссия правила мой образец в четвёртый раз, и правила по мелочи: где-то слово, где-то порядок пунктов, где-то ссылку на приказ. На третий день я уже не следил за пунктами — только проверял, цела ли последняя графа. Всё прочее перестало меня занимать.

Тураева я встретил там во дворе — он приехал по своей части, с ведомостью брака за январь, и вид у него был усталый и злой — той злостью человека, у которого прибавилось работы и который этому рад.

— Спрашивают, — бросил он вместо приветствия. — Я вам говорил.

— Много?

— Четвёртая партия за месяц. — Он потёр глаз. — И, знаете, что я вам скажу: половину заворачиваю не потому, что стали хуже делать. Стали хуже делать и прежде. А нынче меня спрашивают, и я отвечаю, и оттого видно.

Он развернул свою ведомость брака и показал мне январскую страницу.

Я читал её и видел то, чего не было в октябре. Прежде у него в графе «основание» стояло одно слово: «браковано». Теперь стояло: браковано, кем предъявлено, по чьему наряду, и куда отправлено забракованное. Последний столбец был новый и почти весь пустой.

— Это что?

— Это куда я отправляю то, что завернул, — сказал Тураев. — Прежде я заворачивал, и оно оставалось на заводе, в углу, и через месяц