Снарядный голод - Константин Градов

вылезало в другой партии. Я про это в октябре знал и молчал: не моя часть, я приёмщик. — Он повёл ногтем по пустому столбцу. — А нынче я это пишу. И покуда пишу, оно не вылезает.

— А пусто отчего?

— Обратной расписки ещё нет, — сказал Тураев. — Ваша графа, капитан, только у вас работает; у меня — пока нет.

Он свернул ведомость.

— Но она есть. Прежде и графы не было.

Бунакова я видел один раз, коротко, в коридоре — он шёл с бумагами и на ходу сказал две вещи.

Первая была про Хлопова: «Открытая графа с числом дней — это хорошо. Чьё?»

— Заведующего движением с узла такого-то.

— Впишите его фамилию в наставление. — Бунаков не остановился. — Отдельной строкой, при пункте.

А вторая вещь была та, ради которой меня, как выяснилось, и держали.

Мне предложили остаться.

Говорил со мною Нелидов, и говорил он у того же окна в коридоре, где в декабре предупреждал про гладкий выход. Он придержал бумагу большим пальцем, и на углу остался серый след.

— После январского отчёта по первому направлению Бунаков провёл приказ о расширении опыта: с февраля — три армии, каждая по одной выбранной цепи. Комиссия постоянная. Вас берут членом: производство по времени, квартира в городе, право ездить по узлам и требовать.

— А вы бы что взяли?

— Я бы взял, — отозвался Нелидов без паузы. — Мне сорок два года, и я четвёртый год пишу бумаги, из которых половина ложится под сукно. Я бы взял и не оглядывался. — Он поглядел в окно. — Только я не вы, а вы не я, и потому решать вам.

— Одно скажу сразу, — сказал я. — Ежели брать, то с условием.

— Говорите.

— Кто бы этим ни ведал, он обязан раз в месяц иметь на руках подтверждения от конечных получателей. Не сводку по узлам, а расписки батарей: сколько принято годного и какого типа. Без этого комиссия через полгода станет считать вагоны, как считала места, и всё вернётся, только с новой бумагой и с моим пунктом четвёртым.

Нелидов подумал.

— Это вы им и скажете, — сказал он. — Не мне. И скажете так, как сейчас: коротко и не про себя.

Я просидел над этим вечер и считал не то, что положено считать в таких случаях.

Я считал звенья: сколько их на трёх армиях, сколько на них Хлоповых, и что будет с формой, если её станут раздавать без человека, который умеет объяснить, зачем последняя графа.

Выходило, что при комиссии я нужнее. Выходило это ясно, по счёту.

А наутро пришла бумага из штаба фронта, и считать стало нечего.

Пришла она прямо в батальон, минуя управление и мою часть, оттуда мне вслед, и на конверте стояло «весьма нужное», отчего я вскрыл её на ходу, в коридоре, и стоя же прочёл.

Бумага была короткая и не про снабжение.

От меня требовали подробный разбор боя двадцать девятого ноября: как батальон удержался после газовой атаки при трёх выстрелах на четыре орудия. Не донесение — донесение у них было. Разбор: расстановка, что делалось до, что во время, чем закрывали то, что нечем было закрыть, и почему стык не подался.

К бумаге был приложен перечень вопросов на полторы страницы, и вопросы были такие, какие задаёт человек, которому это надо не для отчёта. Про вешки. Про то, отчего пулемёты не били по залёгшей цепи. Про низину и про то, чем её крыли, когда не было чем.

Подписан перечень был не начальником — старшим адъютантом оперативного отделения, и внизу от руки, чернилами, была приписка в три слова: «Ответ прошу лично».

Я этого человека не знал. Он читал донесение, писанное в декабре при коптилке, и вычитал в нём не то, что я туда клал.

Наверху, видно, решили иначе. Ведомость пойдёт дальше сама, чужими руками; Хлопов тому порукой.

Я дочитал перечень вопросов до конца и на последнем остановился.

Он был такой: «Указать, какие меры принимались командиром батальона для сбережения боевых припасов при их недостатке, и что из принятого может быть рекомендовано другим частям».

Я перечёл его трижды.

Ответ у меня был, и стоил он двадцати восьми человек на стыке.

Спрашивали они это в тот самый месяц, когда я собрался в тыл.

Глава 22

«Зимний рубеж»

Карту привезли позже, а до неё был январь, и январь этот батальон прожил без меня наполовину.

Я вернулся двадцать третьего и первое, что сделал, — пошёл по всей полосе от левого края до правого. Не смотреть, а мерить: где сколько шагов, где вода, где земля стала держать, а где не станет и в марте.

Мерил я два дня.

Полоса за месяц переменилась.

Осенью это была линия окопов и три хода сообщения, из которых один заливало. Теперь это было хозяйство. Ходы одели плетнём и присыпали, землянки врылись на два аршина глубже, у второй роты печь переложили заново, и топилась она теперь соломой и не дымила наружу — дым выводили в старую воронку, по трубе из жестяных банок.

Переложил её не я и не Свешников. Переложил солдат, фамилии которого я не знал, покуда не спросил: Кожемякин, из третьей роты, до войны печник.

Я его нашёл и спросил, отчего он этого не сделал в ноябре.

— Так велено было, ваше высокоблагородие. На неделю. У нас в роте бумага висела: вторник — печи и дрова. Я во вторник и клал, что на неделю кладут.

Я спросил, что переменилось теперь.

— А теперь нам сказали: до весны. — Он вытер руки. — Как сказали «до весны», так и стали жить.

Всё то время, покуда я ездил по узлам, доводил Ольшанский — исправно, потому что доводить срок положено. Сам я до этого не додумался.

Вешки стояли.

Противогазовые, которые ставили в ноябре по низине и по всякому месту, где стелется, — их за зиму подновили, а на трёх местах переставили, потому что снегом низину перекроило и вода пошла иначе. Переставляли без меня, и переставлял, как выяснилось, Свешников со второй ротой.

Я спросил, отчего он не доложил.

— Так это же вешки, ваше высокоблагородие. Про них приказ был в ноябре. Он и стои́т.

Бочки с содой у выходов заменили на пять новых. Гипосульфит пришёл в четырёх опечатанных