Снарядный голод - Константин Градов

мешках. Фельдшер взвесил содержимое и рассчитал запас; делить «мешок на роту» на глаз мы не стали. Хватало на первичную пропитку повязок и несколько смен, не больше.

Похвастаться было нечем: шёл он по санитарной части, мимо моей ведомости. Там у кого-то свой порядок и свой упрямый человек.

Михеев пришёл ко мне вечером с книжкой.

За зиму она отяжелела. Кроме людей в ней теперь стоял инструмент: лопаты, топоры, пилы, и всякая штука за чьей-нибудь фамилией. Лопату Михеев выдавал под расписку, как патроны, и в декабре, покуда меня не было, у него в роте не пропало ни одной, а в четвёртой пропало шесть.

— По списку тысяча восемьдесят восемь. Налицо восемьсот восемьдесят один.

— Было восемьсот девяносто четыре.

— Было. — Михеев послюнил карандаш. — С четвёртого декабря убыло тринадцать. Из них по бою — ни одного.

Он перечислил по строкам, не подымая глаз: обморожения — семеро, из них двое тяжело, и один, кажется, останется без пальцев на левой; воспаление лёгких — четверо, все эвакуированы; одного свезли в январе — открылась ноябрьская рана, умер в лазарете; один по суду, за кражу у своих.

— Пополнение? — спросил я.

Михеев перевернул страницу. Страница была пустая.

— Ничего.

— И не запрашивал?

— Запрашивал трижды. Мне ответили, что наряд на двести пятьдесят человек исполняется в общем порядке. Это, ваше высокоблагородие, значит — весной.

— Стало быть, зимуем девятью сотнями на полосу, рассчитанную на тысячу с лишним.

— Стало быть, так. — Михеев не отвёл глаз.

Он взял книжку обратно и подержал её в руках.

— Я вам, ваше высокоблагородие, скажу, чего в ней прежде не было. Прежде я писал, чему учен. А нынче пишу, чем кормился: Кожемякин, печник; Артюхов, корзинщик; Гарбуз, коновал. Двадцать восемь человек с ремеслом, которых мы всю осень числили просто людьми.

— Ты их когда переписал?

— В декабре. Как вы уехали. Делать было нечего, я и стал спрашивать.

Я взял у него этот список и три дня им занимался.

Двадцать восемь человек. Печник — один, и он уже клал печи, четыре штуки за январь, и пятую заканчивал в четвёртой роте. Корзинщик Артюхов плёл фашины и научил плести ещё шестерых, и на левом краю у нас впервые за зиму держался бруствер там, где всю осень его размывало. Гарбуз, коновал, за две недели поднял двух обозных лошадей, которых уже списывали, и Михеев записал в книжку: «две лошади — Гарбуз».

Был кузнец, который отказался.

Его звали Ситников, он был у нас с осени, и когда я дошёл до него, он выслушал и сказал, что кузнечить не станет.

Я спросил отчего.

— Я, ваше высокоблагородие, кузнец. Меня как узнают, так до конца войны от горна не отпустят. А я в строю хочу.

Я стоял и думал, как с этим быть.

По-хорошему надо было приказать: кузнец в батальоне нужнее, чем ещё одна винтовка, и это верно арифметически. Я так и хотел сказать.

А сказал другое.

— Полдня в кузне, полдня в роте. И не по приказу, а покуда сам не откажешься.

Ситников подумал.

— Так можно.

Роты за зиму разошлись характерами.

Третья, дёгтевская, из остатков битого полка, была медленная и цепкая. Дёгтев по-прежнему говорил в день десяток слов и ставил в табличке галки, а полоса у него была вычищена так, как ни у кого, потому что он не верил ни во что, кроме сделанного руками.

Дёгтев за январь сказал мне четыре фразы.

Я обходил его полосу и увидел, что у него в ходе сообщения на повороте выложены две доски крест-накрест — не для чего, просто лежат.

Я спросил, что это.

Дёгтев поглядел мне в переносицу.

— Тут вода стои́т в марте. По колено. Я приметил осенью.

— И доски?

— Доски — чтоб не забыть, где мерить.

Вторая, свешниковская, — держала левый край и стык.

Я к ним ходил чаще, чем следовало, и всякий раз заставал одно и то же: работают быстро и молча. Тимофей раздаёт наряды короче, чем принято, — двумя словами, и его понимают. На перекличке они отзываются по месту, слева направо от воды, потому что их так поставили в ноябре и потому что переучивать их никто не стал.

Я это заметил на третий день и не тронул.

Зотов свёл пулемётные команды всех четырёх рот в одно ученье — не отобрал машины у ротных, а собрал расчёты и стал гонять их вместе, по два часа через день, у себя на просеке.

Он объяснил мне это своим порядком:

— Машина, ваше высокоблагородие, у роты. Пусть и будет у роты. А номера пущай знают четыре машины, а не свою одну. Убьёт первого номера в третьей роте — я туда четвёртого из первой поставлю, и он не станет спрашивать, где тут вода.

Я спросил, отдают ли ротные.

— Ольшанский отдал сразу. Дёгтев два дня думал и отдал. — Соломинка перекатилась. — Свешников сам привёл.

Прошка к январю принял левый край весь: две машины на полверсты, с наблюдением и связью. Выслуги у него никакой, ефрейтор.

Я стоял у него на левом краю, глядел, как он ставит новичка к телу, и слышал, как он говорит:

— Ты не гляди, что я тебе показываю. Ты руками делай. Глядеть будешь после, когда сам сделаешь.

Это была моя фраза. Я её говорил Прошке, когда он ходил вторым номером, и он, надо думать, забыл, что она моя.

Ольшанский пришёл ко мне двадцать шестого, вечером, и принёс с собою вешку — обыкновенную, ольховую, с намотанной тряпкой.

Дело было простое: он просил разрешения переставить один пост и вешку взял с собою, чтоб не объяснять словами, где именно. Мы вышли, он показал, я разрешил, и мы вернулись.

Он поставил вешку у входа и не ушёл.

— Ваше высокоблагородие. Я вам в декабре сказал, что в вашу ведомость не верю.

— Помню.

— Я и теперь не верю. Что оно надолго — не верю. Через полгода их всех переведут, и придёт новый, и станет считать по-старому.

Он застегнул верхний крючок.

— Но третьего января к Свиридову подвезли то, что вы возили, и я ходил смотреть. Такого при мне не привозили ни разу.

— Это не мне надо говорить. Это Свиридову.

— Свиридову я сказал, — отозвался Ольшанский. — А вам говорю отдельно.

Он помолчал.

— В бумагу