Этногенез-3 - Максим Олегович Дубровин

казался неуязвимым. Его охрана состояла из полутора сотен бородатых оборвышей, и само по себе это не было причиной для тревоги. Проблема была в том, что его оборванцев не брали автоматные очереди. Они падали, отброшенные очередью АК, и восставали вновь, и перли вперед, как ни в чем не бывало, простреленные наискось, вдоль и поперек. Оживали и отбивались при этом весьма метко, выкашивая наших бойцов одного за другим. После первого боя с Мохтатом Ларсенис вскрыл пару убитых «духов» — наскоро, без протокола, прямо на земле, на том месте, где они упокоились. Он не обнаружил в их разверстых животах ничего, кроме шерстяных афганских тряпок, прогнивших насквозь. Уже это было поводом, чтобы отправить рапорт начальству и поставить всех на уши. Виктор знал отлично, что, если он отправит доклад, записи его будут наглухо засекречены, уйдут в гору папок КГБ, и лишь через пару месяцев в Кабул приедет спец из госбезопасности, и еще неделю спустя он доберется до Джелалабада, допросит лейтенанта нудно и тошно и сочтет его психом, непригодным службе военврача. Все кончится пшиком.

А Вигго охотился на Мохтат-шаха, как на крупную дичь. Это было его личной охотой. Никто не обязывал его к этому.

Впервые Виктор услышал о Мохтат-шахе от умирающего солдатика, привезенного в часть на БМП. У парня оторвало обе ноги, остались только лохматые обрывки. На обоих остатках ног стояли жгуты из солдатских ремней, поэтому он до сих пор жил. Но минуты его были сочтены, настолько он был обескровлен и обезвожен.

Виктор немедленно вкатил ему в вену тройную дозу адреналина, хотя в этой ситуации делать такое нельзя… Черт знает, что вообще можно делать в такой ситуации. Лучше всего — пристрелить бойца в лоб и закончить его мучения.

Боец был то ли таджиком, то ли узбеком, Вик не мог определить, пока парень молчал. А тот был убит настолько, что заставить заговорить его могли только электрические опыты Фарадея. Или тройная доза адреналина.

— Есть такой — Мохтот-шо, — вдруг ясно выговорил парень на узбекском, не открывая глаз. — Доктор-табиб, ты убей его. И возьми то, что висит на его груди. То, что на груди его, — твое.

После этого парень умер. Немедленные и энергичные меры по его возвращению в мир живых не дали ничего.

В перевязочной палатке многие понимали персидские языки — фарси, дари, таджикский, но никто, кроме Ларсениса, не говорил по-узбекски. Умершего солдата не понял ни один.

А Виктор понял, очень даже. К этому времени он вполне освоился в Афганистане, но никак не мог понять, каким ветром его занесло из Карелии в предгорья Гиндукуша. Теперь осознал. У него появилась ясно обозначенная цель.

Когда доктор Ларсенис во второй раз встретился с бандой Мохтата, кочующей вдоль всей границы с Пакистаном, он едва не погиб.

Мохтот-шо был личностью известной в провинции, удачливой, агрессивной и уникальной. Его банду не раз выкашивали — казалось, до последнего человека, но спустя несколько месяцев Мохтат объявлялся снова, уже в новом районе, с армией не меньшей, что только недавно была уничтожена.

Семнадцатого июня произошло нападение на заставу, находившуюся недалеко от основной базы батальона. На выручку послали роту на нескольких БТР и одного БМП. С заставы передали, что силы противника не кажутся большими, но справиться с ними трудно: отмечено много собак и овец, нагло прущих на заставу и вскрывающих своими телами минные заграждения. Это заставило Виктора встрепенуться, пойти к командиру роты и безапелляционно настоять на своем участии в выезде. Имя Мохтот-шо еще не прозвучало, но Ларсенис почувствовал, что это он. Вик уже знал его почерк.

Советская застава находилась на вершине невысокого хребта, существовала уже шесть лет и представляла собой основательную крепость. Стены ее были сложены нашими бойцами из камней, внутри имелась казарма, склад, хозблок, столовая и даже баня. Рядом тек ручей, зимой снабжающий заставу водой (летом он пересыхал и благословенную влагу доставляли водовозкой). Местность вокруг и дорога в ущелье простреливались в любом направлении. Три ближайших кишлака были лояльны революционным властям Афганистана… вроде бы лояльны, кто их поймет. В общем, застава, несмотря на близость к Пакистану, была крепкой и трудносокрушимой. Только безумец или наглец мог напасть на нее, имея в округе куда более легкие цели. Именно это, вкупе со сворой неустрашимых псов, сказало Виктору, что в поле зрения появился Мохтат собственной персоной. Особенно впечатляли «боевые овцы». Известно, что сих трусливых созданий не загонишь на минное поле, а тем более туда, где всё грохочет и сверкает.

Добрались быстро — сперва не до самой заставы, а до ближайшей деревни. До крепости было меньше километра — оттуда, из-за гребня горы, доносились раскаты боя. Но километр по ровной местности — это минута езды, а в горах то же расстояние пешком может занять несколько часов. Если не перестреляют по пути, как зайцев. Староста кишлака изрядно струхнул и никак не хотел давать проводника, боялся мести Мохтот-шо. Тогда Виктор, молча слушавший переговоры, встал, отодвинул переводчика, тощего и очкастого таджика Фарруха Ташмухамедова, сграбастал афганца за грудки и поднял вверх, больно стукнув затылком о глиняный потолок. Чалма слетела с головы старейшины, остроносые чувяки — с ног его. «Ты, Хайрулло, сын Ахмада, — прорычал Ларсенис, — да продлятся годы твои и годы твоих детей, готов ли ты встретиться с Аллахом? Если сейчас не дашь нам проводника, то отправишься на небо прямо через эту крышу, я тебе обещаю! А следом за тобой отправятся твои дети и жены! Ваш путь будет легок и быстр, и уже через миг вы будете наслаждаться всеми благами рая! Аллах милостив!»

Казалось, в речах огромного, страшного беловолосого русского офицера не было ничего неверного, противоречащего Корану. На самом же деле он обещал убить всю семью Хайрулло за несколько минут. Он говорил на том языке, на котором Хайрулло привык говорить всю жизнь. Более того, он говорил на дари настолько чисто, словно не был шурави, а вырос в этом самом кишлаке. Поэтому Хайрулло понял его быстро и четко. Всю жизнь он молился о том, чтобы побыстрее попасть в рай, но сейчас передумал — скорее не головой, а позвоночником. Потому что предчувствие того, как шея его с хрустом сломается о потолок, усиленный сверху бревнами, окаменевшими от древности, заставило старосту забыть обо всем. Даже о рае.

— Долгих дней тебе, кумандан[112]! — завизжал Хайрулло. — Я дам тебе в проводники своего сына! Двух сынов дам и пять ослов! И если хоть один волос упадет с головы