"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

Боль превратилась в помеху, в назойливый шум, который мозг, работая на пределе, уже начал отсекать, упаковывая в отдельный файл, чтобы не мешать главному — думать. Пока Орлов, баюкая раненую руку, рычал на уцелевших солдат, пытаясь собрать их в подобие отряда, я смотрел на наш отряд. Нужно было срочно принимать меры, пока враг не успел замести следы.

— Дубов… — голос сорвался на сиплый хрип. Откашлявшись, я сплюнул на землю вязкий, кровавый комок. — Капитан! Сюда!

Подбежав, он замер. Его лицо — маска из грязи и копоти, глаза горели адреналиновым огнем.

— Найди самого целого драгуна с самой живой лошадью. Через час он должен быть в Игнатовском. Хоть живой, хоть мертвый — но чтобы доскакал.

Дубов коротко дернул подбородком, ожидая.

— Пусть передаст Федьке. Тревога. Весь Охранный полк на ноги. Прочесать всё в радиусе пятидесяти верст. Леса, хутора, кабаки — каждый куст и погреб. Мне нужны пленные. Любые. Их барахло, оружие, пуговицы, обрывки писем — всё тащить в Игнатовское. Это не охота, капитан, а сбор доказательств. Мы едем в столицу на суд, и я хочу привезти им готовый приговор.

Он все понял без лишних объяснений. Спустя минуту чумазый призрак драгуна уже растворился в серой дымке лесной дороги, с письменным пропуском Ушакова. Моя личная машина расследования запущена. Никаких Брюсов, никаких Меншиковых. В этой игре я мог доверять только собственной системе.

Дорога до Петербурга превратилась в пытку. У местного жителя Ушаков реквизировал телегу, отвесив тому ее двойную стоимость. Меня и четверых раненных кое-как втиснули, каждый толчок отзывался ударом раскаленного ножа изнутри. За бортиком телеги тянулась бесконечная, унылая серость: голые деревья, низкое небо, чавкающая под колесами грязь. Эта тряска превратила нас в несовместимые детали, брошенные в один ящик и сотрясаемые до тех пор, пока острые углы не начали стачиваться друг о друга со скрежетом.

Напротив меня сидел Василий Орлов с рукой, безвольно висевшей на перевязи. Рядом верхом на коне Андрей Ушаков.

— Мы ошиблись, полковник, приняв бой на месте, — сообщил он Василию. — Статичная оборона против подготовленной засады — плохой путь. Следовало рассредоточиться, уйти в лес. Мы же создали идеальную мишень. Неэффективно.

А он все же хорош. Не теряет времени, анализирует, учитывает ошибки.

— Я солдат, а не счетовод, — прошипел Орлов, морщась от боли. — Вижу врага — бью. А ты бы, небось, сперва потери подсчитал, прежде чем стрелять.

Не удостоив его ответом, Ушаков хмыкнул. Солдат и ищейка, вынужденные находится бок о бок, — в этом противоестественном соседстве рождалось что-то новое и действенное.

В другом углу телеги шла своя беседа. Подобрав измазанный подол, Анна Морозова что-то быстро чертила в тетрадке. Напротив нее — на кобыле скакала Изабелла.

— Петербурх — это трясина, баронесса, — голос Анны был деловым, без тени сочувствия. — Пока вы будете добиваться аудиенций, нас утопят в бумагах. Бить нужно по деньгам. Перекрыть подряды, арестовать счета. Только язык ефимков они понимают.

— Деньги — рычаг, сударыня, однако не цель, — возражала Изабелла. — Выиграв торг, вы проиграете войну. Мы должны действовать через князя-кесаря, через закон. Создать прецедент, который сделает саму мысль о подобном смертельной. Нужна политическая воля. Кажется они обсуждали что делать после такого покушения и с кем вести переговоры.

Соперничество испарилось, уступив место союзу двух по-разному заточенных клинков: купеческая хватка против аристократической интриги, капитал против власти. Для победы мне были нужны они оба.

Рядом возился Леонтий Филиппович, молча меняя мне компресс каждые полчаса, заставляя «караван» стоять. Рана не такая уж и тяжелая, но сильно кровила, это его беспокоило.

— Притягиваешь ты беду, Петр Алексеевич, — пробормотал он, не глядя на меня. — Оружие твое… всех к себе манит. Вот и слетаются на тебя…

Запнувшись, он осекся. Старик не судил — осознание того, что случилось сильно изменило его мировоззрение. Он был моей совестью, живым укором, от которого я так и не смог избавиться.

Так мы и ехали. Израненные, злые и связанные одной цепью. Каждый понимал, что поодиночке нас сломают. Шанс выжить был, только если держаться вместе.

Чем больше я задумывался о том, кто больше всего получает выгоду от моего устранения, тем больше я склонялся к фигуре Брюса. Смущало только, что слишком топорно. Может, были какие-то события в Питере, что сподвигли его действовать столь прямолинейно. Только он обладал всей полнотой власти о маршрутах движения (а их было не мало) из Игнатовского в Петербург. Только он, с учетом конфликта с Ушаковым, получал дивиденды от устранения моей команды. И только он смог бы потом взять под контроль само Игнатовское. Кроме Алексея, конечно же. И мне кажется, вся команда тоже склонялась к этой мысли. Они не говорили громко, чтобы не вызвать мое недовольство этим, но обрывки разговоров дали мне общее направление мысли. Даже Анри кивал этому.

Когда в серой мгле проступили шпили Адмиралтейства, я окинул взглядом своих спутников. В столицу мы въезжали оружием, которое я сам выковал. Единственным плюсом всего произошедшего было то, что мы снова стали командой.

Едва мы ввалились в город, нас тут же подхватили. Не дали ни смыть с себя кровь и дорожную пыль, ни толком перевязать раны. Гвардейцы с постными, ничего не выражающими лицами сопроводили нас прямиком в здание Приказов. Сразу стало ясно, что это какой-то конвой. Ушаков уже собравшийся отдать приказ на обезоруживание «конвоя», нахмурился. Я качал головой, предоставляя событиям нести нас по течению. Не хватало еще обвинений в измене и братоубийственной бойне.

В просторном зале с высокими сводами уже собрались все те, чьи подписи решали судьбы полков и губерний. За длинным столом, покрытым зеленым сукном, восседали хищники в париках и бархате. Во главе — князь-кесарь Федор Юрьевич Ромодановский, не человек, а обломок скалы, живое воплощение старой, не знающей пощады власти. Его тяжелый, немигающий взгляд буравил меня, пытаясь прожечь насквозь. Рядом устроился Яков Брюс. Было еще с десяток каких-то сановников, но мне нужны были только эти двое.

Складывалось ощущение, что нас заманили сюда, чтобы сделать крайними, свалив всю вину за столичный переполох. Я не собирался ждать, пока меня начнут рвать на части. Опираясь на плечо Ушакова, я вышел вперед. Боль в ребрах меркла перед ледяной яростью, что скрутила нутро. Если это судилище — обвиняемого выберу я сам.

— Князь-кесарь! Бояре и ближние люди! — голос, сорвавшийся на хрип. — По дороге сюда