Государевъ совѣтникъ - Ник Тарасов

Я моргнул, пытаясь переварить информацию.

Меня. Спрашивают. У ворот. Снаружи.

Несколько простых слов, а эффект — как от удара обухом по темечку. Кто, черт возьми, может меня спрашивать⁈

В этом городе у меня нет знакомых. В этом веке у меня нет знакомых! Я — фантом, ошибка в матрице, цифровой призрак, записанный на чужой биологический носитель. Единственные люди, знающие о моем существовании как личности, находятся внутри этих стен: Николай, Кузьма, Карл Иванович, ну и Ламздорф со своей неутолимой жаждой моей крови. Остальной мир считает меня либо эксцентричным немцем, либо просто мебелью.

— Кто? — спросил я.

Я старался, чтобы голос звучал равнодушно-скучающе, но внутри уже запустился аварийный протокол. Красные лампочки мигали по всему периметру нервной системы, требуя немедленной эвакуации.

Егор пожал плечами, снова шмыгнув свои носом-метрономом.

— Да мужик какой-то. Не из наших. Не дворцовый. Сказал, мол: «Позовите Макса из псарни». Ну, я и смекнул, что это вы, может. Других Максов-то у нас нету, одни Иваны да Василии.

«Макса из псарни».

Земля качнулась у меня под ногами.

Не «герра фон Шталя». Не «смотрителя каминов». А «Макса из псарни». Неужели это и вправду было имя моего тела? Имя того пропойцы-холопа, в чьей шкуре я очнулся в первый день. Того, кто валялся в соломе, вонял перегаром и чье прошлое для меня было таким же темным пятном, как обратная сторона Луны. Быть такого не может. Имя уж очень не распространенное. Значит, кто-то навел обо мне справки.

Я построил свою легенду прусского инженера на руинах личности. Я стер того бедолагу и заменил его собой, отмыл, научил говорить по-французски и чертить эвольвенты. Я был уверен, что он — никто. Пустое место. Перекати-поле без роду и племени.

Но у пустого места, оказывается, были знакомые.

— Спасибо, — бросил я Егору.

Я вернулся в мастерскую. Движения стали резкими и дерганными. Закрыть чертежи в тайник под половицей — это уже рефлекс, доведенный до автоматизма за месяцы жизни под прицелом. Загасить свечу. Накинуть кафтан. Проверить, заперта ли дверь на оба оборота.

Выходя в стылую ночь, я чувствовал, как липкий холодок страха ползет по спине. Мозг работал в режиме форсажа, прокручивая варианты один хуже другого.

Кто мог знать прежнего «Макса»? Собутыльник, которому тот задолжал штоф водки? Дальний родственник из деревни, приехавший просить денег? Кредитор? Или кто-то куда более опасный? Может, этот «Макс» был беглым каторжником, а не просто пьяницей? Или, не дай бог, замешан в каком-нибудь криминале, за который в 1810 году рвут ноздри?

Я шел за сгорбленной спиной Егора по темному двору, хрустя снегом, и только на полпути к воротам меня накрыло осознание, от которого я едва не споткнулся.

Это был мой первый выход.

Первый раз за все эти месяцы я покидал охраняемый периметр. Я был как заключенный, который так привык к уютным стенам своей камеры-люкс, что забыл о существовании огромного, враждебного мира снаружи. Там, за воротами, не действовала защита Императора. Там не было Николая с его титулом. Там была только ночь, Петербург и неизвестность, которая, судя по всему, явилась по мою душу.

Город за воротами Зимнего встретил меня пощёчиной ледяного ветра с Невы и неистребимой вонью большого города начала девятнадцатого века, где канализация — понятие скорее философское, чем инженерное. Факелы у парадного входа бросали рваные пятна света на мостовую, превращая каждую тень в потенциального убийцу. Я прищурился, пытаясь разглядеть посетителя. Мужик стоял чуть в стороне от караульного, у каменного столба ограды, и переминался с ноги на ногу, засунув руки в рукава армяка. Среднего роста, неприметный, словно специально созданный для того, чтобы его не запоминали. Одет не бедно и не богато — серый армяк, стоптанные сапоги, бараний треух, надвинутый на брови. Из тех людей, что растворяются в любой толпе, как сахар в кипятке.

Увидев меня, он не бросился навстречу, не окликнул. Он просто кивнул. Коротко. В сторону. Мол, отойдём, разговор не для чужих ушей. Жест человека, привыкшего к конспирации. Я последовал за ним, на ходу анализируя: походка ровная, военная, чуть враскачку — бывший строевой? Спина прямая, несмотря на попытку выглядеть сутулым. Руки, мелькнувшие из рукавов, — не крестьянские: нет той узловатой грубости, что отличает пахаря от горожанина, но и не холёные дворянские. Отставной унтер? Денщик? Мы свернули за угол, в проулок между флигелем и конюшенным двором, где тень от стены была густой, как дёготь. Здесь нас не видно ни из окон, ни от караула. Идеальный выбор точки рандеву.

Мужик остановился, развернулся ко мне лицом и впервые посмотрел прямо в глаза. Его взгляд был цепким, как у человека, который привык взвешивать людей на невидимых весах: полезен — бесполезен, свой — чужой. И в этом взгляде не было ни грамма дружелюбия. Только холодный расчёт.

— Значит теперь ты Макс, — произнёс он вполголоса, не спрашивая, а скорее констатируя. — Это правильно, что не назвался своим именем. Заждались мы тебя, Макс, — имя он выделил особым тоном. — Два месяца — ни слуху ни духу. Думали, сдох ты там. Или сбёг. Тебя ж Фома за чаркой водки купил, а ты, гляди-ка, прижился. Ну, давай, не тяни кота. Что удалось узнать? Когда будет самый удачный момент?

Удачный момент.

Для чего?

Мой мозг судорожно перебирал все возможные интерпретации. Кража? Грабёж? Он говорил так, будто я — часть какого-то плана. Часть механизма. Шестерёнка, которую завели и забыли, а теперь пришли снять показания. Я стоял в темноте, чувствуя, как по спине течёт ледяной пот, и понимал: одно неверное слово — и всё рухнет. Легенда «фон Шталя». Покровительство Александра. Доверие Николая. Всё, что я строил всё это время, может разлететься вдребезги из-за прошлого этого тела, в которое меня забросило. Я не знаю, кто этот мужик. Не знаю, что бывший я ему обещал. Не знаю правил этой игры. Но я точно знаю одно: нужно тянуть время и вытащить максимум информации, не выдав, что я не тот, кого они заслали во дворец.

— Дело такое, братец, — начал я, стараясь говорить хрипло и невнятно, подделываясь под простонародную речь, — тут не в двух словах, дело серьёзное, понимаешь? Я ж не для забавы столько ждал. Нельзя абы кому, нужно чтобы главный, лично, из первых рук, а иначе — ненароком всю лавочку спалим.

Незнакомец сощурился. В тусклом свете было видно, что сейчас в его голове идет активная