Белый ксеноархеолог - Юрий Валерьевич Максимов

Это осознание укрепило меня в решимости сорвать план Хозяина. Еще осталась возможность помешать зарядке аккумуляторов, да и самому переходу возле планеты Муаорро. Видимо, он взял меня на Землю, чтобы сокрушить мой дух, заставить сдаться при виде готовящейся для Федерации беды и моего бывшего друга, оказавшегося под его полным контролем. Но я так просто не сдамся!

Однако у меня по-прежнему не было никаких идей о том, как воплотить на практике мою решимость воспрепятствовать его замыслу…

Но даже если я пойму как…

И преуспею…

Я все равно умру здесь, в мрачной утробе звездолета Хозяев. Либо в этом времени, либо в прошлом. Конечно, хотелось бы ошибиться, но все указывает на то, что я навсегда отрезан от своей прежней жизни и больше не вернусь в Федерацию. К своим близким.

И если это так, то стоит подвести итоги. Что сделано, а что нет. За свои тридцать лет я успел немало. Женился, продлил род. Защитил диссертацию. Открыл человечеству другие космические цивилизации, распахнул врата в новые миры. Содействовал возрождению неккарцев. Помог остановить междоусобную войну таэдов.

А еще я помог возрождению Хозяев, и одна эта строка перечеркивает все. И Спецконтроль ослабил, открыв землянам дорогу для атаки на Федерацию… Для человеческой истории вреда от моего существования явно больше, чем пользы. Может, оно и к лучшему, что я больше не буду частью этой истории? Может, такова воля Божия – убрать меня со сцены, пока я не впустил в мир чуму пострашнее?

Хотя куда уж страшнее?

Эти мысли наводили тоску, и я решил сменить масштаб. Перестать думать о судьбах галактики и человеческой истории, а обратиться к простому, живому, осязаемому.

Я рад, что помирился с Келли и с Иши. И даже с Криксом. И это утешает больше, чем мысли обо всех моих научных и общественных достижениях. Увы, не со всеми я успел проститься. Не у всех прощения попросил. У мамы прежде всего. За скупость моего внимания, за ее одинокое ожидание у планшета – когда же сын позвонит? Как редко я это делал… А приезжал еще реже…

И Ванда… За тот случай и за все, что было до него. Я, конечно, просил у нее прощения. И не раз. Но она честно сказала: «Не простила и не прощу». И даже то, что я спас ее с отцом тогда на «Благословенном», этого не изменило.

Ванда права. Доброе дело – это не ластик, способный стереть зло, начертанное тобою в Книге Жизни; оно лишь новая строка, добавленная на соседней странице. Но теперь, оказавшись в преддверии смерти, я бы так хотел, чтобы она меня простила… И не ради эгоистичного облегчения собственной совести, нет. Я желал этого ради нее самой, чтобы Ванда испытала то же чувство освобождения, что и я с Келли. Чтобы сделанное мною зло не довлело над ней, и горькая обида не отравляла ее настоящее и будущее…

Чтобы она окончательно освободилась от меня.

Я снова подумал о маме. Как она сидит сейчас в нашем старом домике в Тихограде, ждет новостей от меня… Каково ей будет, потеряв отца и мужа, потерять еще и сына? Господи, утешь ее! Хорошо, что Катя с ней. Молодец, сестренка. Заботится о маме за нас обоих. Жаль, что я не успел поблагодарить ее за это…

Снаружи донеслись шаги, я открыл глаза и поднялся, развернувшись ко входу. Через пару мгновений в проеме показался шерс, тащивший четыре рюкзака. Те самые, принадлежавшие убитым солдатам. С глухим стуком он бросил их на пол моей каморки.

– Хозяин велел от-дать тебе, – просипело существо. – Ты ту-ут единственны-ый человек. Никому-у боль-ше они не ну-ужны.

Я ничего не ответил, испытывая отвращение при мысли, что это существо вместе с другими только что пообедало владельцами этих рюкзаков. Но шерс и не ждал ответа. Развернулся и ушел.

Какое-то время я задумчиво смотрел на четыре черных рюкзака. Сначала считал, что вообще не притронусь к ним. Потом понял, что их надо хотя бы сдвинуть к стене, чтобы не загораживали проход. А когда переносил, решил все-таки проверить, что внутри. Хотелось узнать имена этих солдат, чтобы сохранить их в памяти. Помолиться о них. А также проверить, нет ли там скоропортящихся продуктов, которые начнут испускать зловоние через несколько дней.

Усевшись на жесткий пол, я принялся ворошить содержимое рюкзаков. В каждом из них лежал строго определенный, выверенный набор предметов, говорящий о суровой дисциплине и аскетичном быте их владельцев.

Планшет, пауэрбанк, наушники, компактная солнечная панелька. Ложка, миска, кружка, зажигалка, носки, полотенце, фильтр для воды, расческа, зубная щетка и паста, мыло, бритвенный станок, несколько тюбиков с гелями, пакетики сухого душа, питательные батончики, фонарик, аптечка, нож. Ничего скоропортящегося в рюкзаках не было – солдаты ответственно подошли к делу. Все очень практично и рационально.

В планшетах должны были содержаться имена их хозяев, равно как и сведения об этой так называемой революции, но все они оказались защищены паролями. Их гаджеты так и не выдали мне последние тайны своих хозяев. Имен я, к сожалению, не узнал, поэтому земляне остались в моей памяти безымянными жертвами.

Однако в этом казенном наборе снаряжения нашлись уникальные вещи. По одной на рюкзак – видимо, лишь столько позволили. Брелок с плюшевым котенком, альбомчик с неумелыми детскими рисунками, стеклянный куб с портретом молодой женщины… И самое поразительное – у четвертого я обнаружил старинную, ветхую брошюру с пожелтевшей бумагой и обтрепанными краями. С удивлением прочитал: «Евангелiе отъ Марка». Оно было издано аж в XIX веке, пятьсот лет назад! Невероятно! Неужели этот солдат, готовившийся к убийству себе подобных, искал утешения в вечных словах о любви и спасении? Был верующим? На Земле? Или ему просто кто-то из старых родственников сунул семейную реликвию в качестве оберега? Невольно вспомнился Далмат.

Видно было, что солдаты собирались с умом, чего не скажешь про тот хаотичный набор, который я привез из земного магазина. В особенности я порадовался аптечкам. Да и из других вещей кое-что пригодится. Но самым ценным для меня стало древнее Евангелие.

Поле беспомощности

После вылазки на Землю примерно полтора месяца не происходило ровным счетом ничего. Элпидофторос не удостаивал меня своим вниманием; император кабрасов и староста шерсов более не появлялись. Обо мне словно забыли, заточив в пределах палубы жилого блока. Я и впрямь ощутил себя