Лекарь Фамильяров. Том 2 - Александр Лиманский

Пауза. Я слышал дыхание в трубке — ровное, спокойное, и на фоне — приглушённые голоса, шум машин, хлопок двери.

Потом — другой голос. Знакомый, срывающийся, с тем задыхающимся оттенком, который я узнал бы из тысячи:

— Мих! Мих, братишка, прости! Я клянусь, я просто нашёл, я думал, это бесхоз! Отдай им капсулу, или они мне ноги переломают! Мих, пожал…

Глухой удар. Шлепок. Голос Сани захлебнулся и умолк — то ли зажали рот, то ли оттащили от телефона.

— Слышал? — вернулся первый голос, без малейшего изменения тона. — Парень нервничает. Лучше б не нервничал, но — молодость, горячая кровь. Теперь к делу. Товар внутри зверя. Зверь у тебя. Нам нужен товар. Целым, в оригинальной упаковке.

Я молчал. Пальцы на телефоне побелели.

— У тебя два часа, лепила, — продолжил голос. — Адрес скину. Привозишь зверя с посылкой, забираешь своего курьера, разъезжаемся. Без ментов и без Гильдий. Время пошло. Если через два часа не приедешь — друг твой пойдёт на корм в питомник к одному нашему знакомому. Там, знаешь, химерам белок нужен. Животный. Живой.

Короткие гудки.

Я опустил телефон.

Приёмная была тихой. За окном шёл дождь, питерский, мелкий, привычный. Пухлежуй лежал на смотровом столе и смотрел на меня большими глазами, в которых не было ничего, кроме боли и доверия. Ксюша стояла рядом, и лицо у неё менялось с каждой секундой — она не слышала разговора, но видела моё лицо, а моё лицо, видимо, выражало достаточно.

— Михаил Алексеевич, — прошептала она, — что-то случилось?

Я посмотрел на неё. Потом на Пухлежуя. Потом на часы. У меня есть два часа.

Паники не было. Паника — привилегия людей, у которых нет плана. У меня плана тоже не было, но была вещь поважнее: привычка. Сорок лет хирургической практики, тысячи экстренных случаев, когда на столе умирал зверь, а вокруг метались перепуганные техники, и от одного правильного решения зависело всё. Привычка включала холодный расчёт раньше, чем мозг успевал испугаться.

Внутри зверя находится инородное тело. Оно давит на стенки желудка, вызывает воспаление, скоро начнётся обструкция. Зверю нужна операция в любом случае, вне зависимости от того, что лежит внутри и кому это принадлежит.

Я — врач. Передо мной — пациент. Остальное — потом.

— Ксюша, — сказал я, и голос вышел ровным, тихим, профессиональным, тем самым, от которого младший медперсонал перестаёт дышать и начинает работать. — Переверни табличку на «Закрыто». Опусти жалюзи. Запри входную дверь.

Она моргнула. Рот открылся для вопроса — и закрылся. Ксюша Мельникова, при всей своей вере в Таро и ретроградный эфир, умела распознавать моменты, когда вопросы задавать не нужно.

Она кивнула и вышла из приёмной. Через десять секунд щёлкнул замок, зашуршали жалюзи, и табличка на двери повернулась словом «Закрыто» к улице.

Я подошёл к раковине. Открыл кран. Горячая вода полилась на руки, и я мыл их долго, тщательно, по хирургическому протоколу — ладони, тыльные стороны, между пальцами, под ногтями. Привычка, вбитая в мышечную память тысячами операций, и сейчас она работала как якорь: пока руки делают знакомое, мозг может думать.

Два часа. Капсула в желудке. Саня в руках у людей, из-за которых не стоит звонить в полицию — не потому, что я боялся, а потому, что Саня до полиции не доживёт. Такие люди не блефуют.

Голос в трубке принадлежал человеку, который произносил угрозы тоном, каким нормальные люди заказывают кофе, и это означало, что для него угроза — рабочий процесс, рутина, часть профессии. С такими не торгуются, с такими выполняют условия и молятся, чтобы условия оказались окончательными.

Я вытер руки. Натянул свежие хирургические перчатки. Латекс обтянул пальцы привычной второй кожей.

Стерильный скальпель — из набора «Эфир-9», короткий, с плазменной заточкой. Пинцет. Ранорасширитель. Лёгкое седативное — ампула с зелёной маркировкой, доза для мелких видов до десяти килограмм. Шовный материал, эфирный пластырь, тампоны. Всё разложил на стерильной салфетке, рядом со столом, в том порядке, который знал наизусть.

Пухлежуй лежал на столе и смотрел на меня. Язык свесился из пасти — вялый, бледный, не тот боевой снаряд, которым он обстреливал всех входящих с точностью, заслуживающей медали за непопадание.

«…болит… животик болит… человек поможет?..»

— Поможет, — сказал я вслух и направил лампу.

Белый круг света лёг на мохнатый живот. Шерсть засветилась, густая и тёплая, и под ней, где-то в глубине, лежал предмет, из-за которого мой старый друг сидел в подвале у людей, кормящих химер живым белком.

— Ну что, Саня, — произнёс я, набирая седативное в шприц. — Опять тебя вытаскивать.

Потом посмотрел на Пухлежуя. Погладил его по голове — осторожно, двумя пальцами, между ушами, там, где пухлежуи любят больше всего. Он закрыл глаза и прижался к моей ладони.

— Давай-ка посмотрим, что этот оболтус в тебе спрятал. А потом я ему покажу, что бывает за подобное обращение с животными.

Глава 14

Жалюзи были опущены. Приёмная лежала в полумраке, и единственным источником света оставалась хирургическая лампа над смотровым столом — яркий белый круг, вырезавший из темноты мохнатое тело Пухлежуя и стерильную салфетку с инструментами.

За окном стучал дождь, мерный, монотонный, и стук этот работал лучше любого метронома.

Я набрал седативное в шприц. Ампула с зелёной маркировкой — лёгкое, для мелких травоядных видов, доза строго по массе: ноль-три кубика на килограмм, Пухлежуй весит семь, итого два и одна десятая. Округлил до двух, поскольку пухлежуи метаболизируют препараты медленнее большинства видов, растянутый желудок работает как депо, всасывание идёт дольше, и передозировка у них наступает раньше, чем у хищников той же массы.

— Ксюша, — сказал я, не оборачиваясь. — Подойди. Будешь ассистировать.

Она появилась рядом, молча, без вопросов. Халат застёгнут, перчатки на руках — надела сама, пока я готовил инструменты. Я отметил это краем сознания: учится. Быстро учится.

— Инъекция седативного, — пояснил я, вводя иглу в складку кожи за ухом Пухлежуя. — Подкожно, в заушную зону, здесь у травоядных проходит поверхностная вена, всасывание быстрое. Доза два кубика при массе семь кило. Запомни: у пухлежуев метаболизм замедленный, они переваривают пищу втрое дольше хищников, и седативное из крови тоже выводится медленнее. Передозировать легко.

Пухлежуй пискнул — коротко, жалобно — и через секунды обмяк на столе. Мышцы расслабились, голова свесилась набок, язык вывалился из пасти и лёг на стол, длинный, розовый, мокрый. Дыхание замедлилось