Лекарь Фамильяров. Том 2 - Александр Лиманский

«…мягко… тепло… спать…»

Голос эмпатии утихал, растворялся в дремоте, и через несколько секунд остался только фон — тёплый, мутный, сонный, как свет ночника в детской.

— Уснул, — подтвердила Ксюша, проверив зрачковый рефлекс фонариком. Зрачки сузились лениво, с задержкой — нормальная реакция для седации.

Я осмотрел разложенные инструменты. Скальпель, пинцет, ранорасширитель — хирургический набор, который я готовил минуту назад, рассчитывая на полостную операцию.

Стандартный подход: разрез брюшной стенки, гастротомия, извлечение инородного тела, послойное ушивание. Надёжно, проверено, но долго — минимум сорок минут с учётом наложения швов и обработки раны. Плюс послеоперационный период: двое-трое суток на восстановление, антибиотики, капельницы, контроль швов.

Двое-трое суток, которых у меня не было. У меня было два часа, и минут пятнадцать из них уже утекло.

Но дело даже не во времени. Дело в анатомии.

Пухлежуи — существа уникальные. Природа создала их как живые пылесосы: пасть огромная, пищевод широкий, желудок растяжимый до невообразимых размеров, способный вместить объём пищи, равный половине массы тела. Эволюция щедро одарила их на входе — пухлежуй мог заглотить предмет размером с собственную голову.

А на выходе из желудка стоял сфинктер — узкий, мускулистый, пропускающий только тщательно переваренную кашицу. Крупные предметы через него не проходили. Именно поэтому Пухлежуй Сани регулярно глотал несъедобное — крышки, пуговицы, однажды пульт от телевизора — и всё это застревало в желудке, пока кто-нибудь не доставал обратно.

Обратно. Тем же путём, каким вошло.

Я отодвинул скальпель и достал из шкафа другой инструмент. Нет, все-таки лучше не резать. И перестраховаться.

Эндоскопический зонд. Гибкая трубка длиной полметра, диаметром восемь миллиметров, на конце — миниатюрная камера и захватная петля из хирургической стали, способная раскрываться до четырёх сантиметров.

Стоил он мне двенадцать тысяч на барахолке, когда я второй раз ходил к той самой хмурой дочери Петровича, и тогда казался роскошью, за которую совесть грызла неделю. Сейчас — окупался.

А вот если не получится, тогда можно и скальпель взять.

— Меняем план, — сказал я. — Полостная не нужна. Пойдём через пищевод.

Ксюша посмотрела на зонд, потом на раскрытую пасть Пухлежуя — огромную, с рядами плоских травоядных зубов и языком, свисающим до стола, — и в глазах за очками мелькнуло понимание.

— Через рот? — уточнила она.

— Через рот. Пищевод у пухлежуев широкий, эластичный, рассчитан на крупные куски пищи. Предмет в желудке — овальный, гладкий, примерно с гусиное яйцо. Петля раскрывается до четырёх сантиметров, обхватит его с запасом. Вводим зонд, находим капсулу, цепляем, тянем. Без единого разреза, без швов, без послеоперационного периода. Зверь проснётся через полчаса и будет облизывать стены, как обычно.

— А если капсула не пройдёт через пищевод? — Ксюша задала правильный вопрос, и я мысленно поставил ей плюс.

— Пройдёт. Она вошла — значит, выйдет. Физика. Но если застрянет на кардиальном сфинктере, у меня есть миорелаксант, — я кивнул на шкаф с препаратами. — Одна капля на слизистую, и мышцы расслабятся. Подстраховка.

Я подключил зонд к маленькому монитору на стойке, который входил в комплект. Экран всего шесть дюймов, разрешение скромное, но для навигации по пищеводу хватало. Камера на конце зонда ожила, показав серый круг в лампе — потолок приёмной, перевёрнутый и размытый.

— Ксюша, встань справа. Будешь промакивать слизистую тампоном, когда скажу, и следить за дыханием. Если частота упадёт ниже восьми вдохов в минуту — говори сразу, — велел я.

Она заняла позицию. Тампоны в лотке, рука наготове.

Я раскрыл пасть Пухлежуя шире, аккуратно придерживая нижнюю челюсть, и ввёл зонд. Кончик скользнул по языку, миновал нёбо и нырнул в глотку.

На мониторе поплыла картинка: розовая слизистая, блестящая от секрета, складки пищевода, медленно раздвигающиеся перед камерой. Зонд шёл легко — пищевод был широкий, эластичный, как я и говорил, и камера продвигалась без сопротивления.

— Десять сантиметров, — произнёс я, отмечая деления на трубке. — Пищевод чистый, слизистая без повреждений. Дыхание?

— Двенадцать вдохов. Стабильно.

— Хорошо. Двадцать сантиметров. Подходим к кардиальному отделу. Сейчас будет сфинктер на входе в желудок, он расслаблен под седативным, но зонд всё равно нужно проводить мягко, без давления. Если ткнёшь — рефлекторный спазм, и придётся ждать.

Камера прошла сфинктер. Складки мышечного кольца раздвинулись, зонд нырнул глубже, и на экране открылся желудок. Полость, складчатая, тёмно-розовая, с остатками слизи на стенках и лужицей мутной жидкости на дне. Пустой — Пухлежуй не ел с утра, и это сейчас было на руку.

И в центре, на дне, лежал предмет.

На экране он выглядел как тёмный овал с металлическим блеском, прижавшийся к нижней стенке. Гладкий, матовый, с лёгким серебристым отливом. Вокруг — кольцо воспалённой слизистой, красной, припухшей, и я понял, почему Пухля отказался от хлеба: капсула лежала прямо на складке, давя на неё собственным весом, и каждое движение желудка отзывалось болью.

— Вижу, — сказал я.

Ксюша наклонилась к монитору. Глаза за очками расширились.

— Это… что это?

— Это то, что мы достанем, — ответил я, не отвлекаясь на объяснения. — Тампон.

Она промокнула слизистую вокруг зонда на автомате, точно, быстро. Руки не дрогнули. Хорошо.

Я подвёл петлю к капсуле. На экране металлическая петля раскрылась — два полукольца разошлись в стороны, как челюсти краба, и я начал заводить их вокруг овала. Медленно. Миллиметр за миллиметром. Капсула лежала плотно, прижатая к стенке, и петля скользила по гладкой поверхности, не находя зацепа.

Первая попытка — петля соскочила. Капсула качнулась и сдвинулась на сантиметр влево.

Я выдохнул. Терпение. В хирургии торопливость убивает чаще, чем некомпетентность.

Вторая попытка. Я зашёл с другой стороны, снизу, подведя петлю под нижний край капсулы, туда, где между предметом и стенкой желудка оставался зазор. Петля скользнула в зазор, обогнула овал снизу и сомкнулась на верхней трети.

Есть.

— Захват, — сказал я. — Фиксирую.

Петля затянулась. Капсула дрогнула, но не выскользнула — хирургическая сталь вжалась в металл, и я ощутил через зонд вибрацию, лёгкую, как биение пульса.

— Начинаю извлечение. Ксюша, следи за дыханием и за пастью. Если зверь дёрнется — держи челюсть, — сказал я.

И потянул зонд на себя. Медленно, равномерно, с постоянным усилием. На экране капсула сдвинулась с места и поплыла вверх, отрываясь от воспалённой стенки. Слизистая под ней была красной, раздражённой, но без эрозий — повезло. Ещё пару дней, и началось бы изъязвление, а потом — перфорация, перитонит и вопрос жизни и смерти.