Чародеи. Антрацитовый час - Делла Фокс

Стук секундной стрелки часов стал невыносимо громким и чуть не оглушил меня, когда я заливала кипятком пакетик с ромашковым чаем. Вода обожгла язык и плеснулась на трясущиеся руки, которыми я пыталась удержать кружку.

Надежда, что какие-то простые привычные ритуалы вернут моё сознание в состояние покоя, погасла, как кончик жёлтого вафельного полотенца. Опираясь о стену у раковины, я сползла на пол.

Сердце то безжалостно выдавливало грудную клетку, заходясь непрерывным, ритмичным стуком, то зловеще запиналось и замолкало. Обстановка, от потолка до обоев и светло-коричневого коврика, на котором я лежала, казалась мне уродливой и незнакомой, а моя жизнь – бестолковой и абсолютно бессмысленной.

Словно перед смертью, в голове мелькала череда картинок-слайдов из разных периодов жизни. На ум приходили исключительно чужие, равнодушные люди и случайные прохожие, в чьих глазах всё моё существование, все мои скрупулёзно собранные воспоминания оказывались никому не нужным мусором.

Мне казалось, что ни один мой поступок не значим, что моё биение сердца никому не слышно. Что каждый вздох похож на бумажный самолётик, брошенный под рельсы грузового поезда, который едет на полном ходу в незнакомое место.

Первое время все рутинные дела я совершала по привычке. Меня словно поглотил плотный вакуум – мозг пытался отгонять страшные мысли, удерживать внимание на каких-то мелочах.

Регины больше нет.

Её нет на земле, в нашем земном мире. Она не ворвётся в мою комнату, не будет радоваться или грустить, не пойдёт под венец, не разругается со мной вдрызг, не состарится и не умрёт – потому что она уже умерла. Её похоронили в маленьком деревянном гробу.

У меня началась истерика. Неделю я просто выла в голос – кажется, вся моя хрущёвка притихла, упыри и прочие обитатели дома хранили такое странное, солидарное молчание, что издалека был слышен лишь шум нечарских автомагистралей.

Первые дни припадки настигали каждый час – наши общие воспоминания связывал человеческий, до боли простой быт, и я то и дело рыдала, когда брала полотенце или мыла посуду. Это стало странным ритуалом – я остервенело, часами намывала её руками, без магии, чтобы вспомнить себя до Сорроса, себя другую – тихую, обычную.

Казалось, что этот дикий поворот сюжетной линии моей жизни с Региной – просто чья-то издевательская шутка, что вот-вот она позвонит мне, скинет видео, постучится в дверь.

В груди будто пробили дыру, вырвали кусок души – я вспоминала совет Ларисы Ивановны, что долго плакать нельзя, что слёзы забирают силу, что каждый раз нужно обращаться к источнику, чтобы наполниться, но я ничего не могла с собой поделать.

Стадии горя смиренно сменяли друг друга – я не верила в их существование, пока они не застигали меня врасплох. Отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие. Принятие пока не наступило, и я зависла где-то между гневом и депрессией.

В моменты злости мне хотелось спалить всё вокруг – я поругалась со всеми, с кем была возможность обменяться более чем двумя словами, даже с Альфиной.

Депрессия распахивала ледяные объятия, стоило мне остаться одной – я падала прямо на пол, заливая его слезами, прося прощения у Регины, у Бога, у мира, у всех – за то, что не спасла мою единственную подругу.

Пытаясь встать, я поскальзывалась на мокром от слёз полу, падала снова, и тогда меня охватывала злость за то, что я здесь, жива-живёхонька, что мир вокруг шумит, скрипит и продолжает свой исступлённый бег.

За то, что подонки до сих пор живут и наверняка будут нагло существовать до последнего, до иссохших мозгов и костей, проливая кровь, набивая свои шкафы скелетами, упиваясь ресурсами, протягивая ручищи до других стран и континентов.

А Регина даже не пожила – ну что она видела? Серые, дырявые стены нашего интерната? Траву и берёзы на заднем дворе? Овсянку без соли и сахара? Тарелки с отколотыми краями?

И это моя вина.

Её жизнь была похожей на миг, на падение звезды – действо длится меньше секунды, но ты запоминаешь это событие на всю жизнь.

Как-то тёплой августовской ночью мы сбежали во двор интерната и смотрели, как падают Персеиды. Её желания не заканчивались: она загадывала выйти замуж за Роберта Паттинсона, купить жёлтый «Порше» и классный фен, вырастить сад голубых гортензий, поесть круассанов на берегу Сены… У меня было всего одно желание, и, когда звезда уже упала, в следующее звездопадение я загадала, чтобы утром нам дали на завтрак не манку, а рис. Я ляпнула это просто так, дурачась. Когда на следующий день так действительно произошло, Регина ещё год злилась, что я спустила своё желание на такую ерунду…

В окне послышался скрежет. Я подняла голову и увидела, как по карнизу скачет синица. Птица с любопытством заглядывала в окно и время от времени постукивала чёрным клювом по стеклу. У неё была забавная круглая грудка и розовый хвост, будто кто-то нарумянил его миниатюрной кисточкой. Когда я поднялась на ноги, синичка улетела, оставив маленькую записку – от Олега. Анимаг спрашивал, как мои дела, и собирался заглянуть вечером.

С момента последней встречи с Региной я рассказывала Олегу о наших с ней воспоминаниях – иначе мне казалось, что они сведут меня с ума.

Как однажды мы заснули в обнимку на географии и нас заставили три дня подряд дежурить в столовой. Играли в «Правду или действие» в только что открывшемся кафе и ели сырное мороженое. Ездили за тридевять земель в торговый центр за новогодним лаком с блёстками. В первый раз раскурили сворованную у старшеклассников сигарету, ругая на чём свет стоит восьмидесятилетнюю учительницу по истории, которая путала Шопена с Шопенгауэром. Прорвались в ирландский паб и танцевали босиком на крошечных круглых столах. Я тогда потом уговаривала её помириться с отцом, но у меня не вышло. Возможно, потому что он сам привёз её в интернат…

Как мы ревели в караоке песни Фредди Меркьюри и пытались отобрать друг у друга микрофон. Как разговаривали целыми ночами. Как мы мечтали о том, кем станем через десять, двадцать, пятьдесят лет. Как договорились о том, что, если до пятидесяти у нас ничего не сложится с замужеством, мы скинемся на таунхаус у моря, где обязательно поселимся, будем каждое утро ездить на рынок за черешней и усыновим столько же детей, сколько было у Анджелины Джоли и Брэда Питта…

Самое страшное начиналось, когда