Корпоративный Морок: Норма пребывания в Конторе - Антоний де Крупе

Толстячок почти кричал — голос тонул в сирене ветра.

— Хоть ты сейчас подаешь, давай покажу. Секреты раскрою. Быть может, пригодится?

Гребешков вынужденно одобрил тренинг коротким кивком.

Фрагмент: [Механика колена и первый гром]

— Первое: когда подаю, я целюсь тебе сквозь сетку прямо в колено.

Толстячок указал левой рукой на ногу партнера.

— Второе. Все говорят — «струнка», но вытягиваться надо наполовину. Выжмешь максимум — потеряешь силу. И третье: не вкладывай всё в удар. Плечо вылетит, мы не профи.

Атмосфера выла. Вороны кружили воронкой, захлебываясь карканьем. Гребешков присел, готовый принимать.

— Хух!

Мяч прошил воздух. Гребешков не коснулся его струнами. Толстячок поманил его к сетке движением руки — кричать против ветра надоело. Когда они сошлись, он заговорил тише:

— Не обращай внимания, случайность. Подача вышла сильная, сейчас еще раз покажу и продолжим. Понял принцип?

Гребешков кивнул. Приблизился к лицу соперника:

— После ухода коммерческого я весь бизнес переписал на технического директора — Саню Крыгу. Он сейчас и.о. генерального. Мужик проверенный, с самого начала со мной в Стойле. Переписал быстро — то ли чутье, то ли расчет. Саня уже коммерческому и в трудовой расписался. Так что фактически я безработный.

Гребешков щелкнул ракеткой по розовому хайрлайнеру и заулыбался.

— Мутный ты, Сережа, человек. И бизнес у вас грязненький.

Толстячок отступил, фиксируя дистанцию.

— Ну что, я еще подачку, а ты попробуешь повторить?

Не дожидаясь ответа, он ушел к линии. В небе разразился первый гром. «Ничего, на крытом продолжим», — отсек Гребешков и приготовился принять коронный мастер-класс.

Фрагмент: [Блюр и отказ систем]

Толстячок застучал мячом о грунт. Отскок не подошел — он разгреб антрацитовую крошку белым кроссовком. Стукнул еще пять раз, подбросил мяч, резко вытянулся и вложил весь объем в удар.

— Хух!

Глухой хлопок о струны оглушил самого подающего. Мяч ушел с такой силой, что Гребешков его не зафиксировал. Он увидел лишь, как Толстячок бросает ракетку и бежит к нему, перемахивая через сетку — легко, словно прыжка и не было.

Толстячок упал на колено, махал руками, что-то кричал, но Гребешков ничего не слышал. В глазах возник блюр, резкость возвращалась и снова тонула в мути. Гребешков сидел на покрытии корта. На розовом хайрлайнере остался отпечаток мяча.

Встать он не мог. Не мог даже пошевелиться.

Ветер стал утихать. Лиловое небо разливалось обратно в изумрудный. Улетавшая ворона кричала: «Пропустил! Пропустил!».

Зрение вернулось, за ним — слышимость. Первой распознанной фразой была:

— Прости меня, я не хотел… Сынок, прости…

Фрагмент: [Архитектура возврата и биология пайки]

Петербург был хмур. Полуголые деревья и прелая листва нагоняли ностальгию. Сергей Александрович Гребешков сидел в квартире матери — в пятиэтажке с жестяной крышей. Он смотрел на балкон, за которым блестела такая же металлическая кровля фальцевой системы.

В квартире было тепло. Колени накрывал клетчатый плед с запахом горной свежести. На кухне звенели кружки: сестра заваривала чай. Залив кипяток, она разбавила застывшую кашу, взбила ее до однородности и пошла в комнату. Окна не открывали — Сергей Александрович мог простудиться.

Она села рядом. Поправила плед. Поставила чай на журнальный столик и, взяв тарелку, стала кормить брата, как маленького. Тот не открывал рта. Мычал.

— Ну что ты не ешь, дорогой? Пару дней потерпи со мной, окажи милость. Я не сиделка, выготавливать для людей с твоими особенностями не умею. Но я стараюсь!

Она отгрузила половину каши обратно в миску. Поднесла ложку с порцией поменьше и умоляюще посмотрела:

— Сергей, ну ради меня. Три ложечки!

Она склонила голову на левое плечо; каштановые волосы, как в детстве, зависли в воздухе. Гребешков сдался. Проглотил ровно три ложки.

Сестра бросила тарелку в раковину. В коридоре принялась повязывать шарф и надевать берет у зеркала. Она делилась планами, глядя в свое отражение. Брат сидел к ней спиной в пяти метрах и продолжал смотреть в окно.

Фрагмент: [Инвентаризация Тверди]

— Пару дней, Сергей, и мы отвезем тебя на дачу. Оборудование закупили, уже поставили — всё готово принимать тебя с новыми особенностями. Наняли сиделку, контракт на пять лет.

Она надела берет. Стала застегивать красно-алое пальто.

— По завещанию имуществом распоряжаемся мы с матерью. Ты такой умница, что оформил всё вовремя, как в воду глядел.

Сестра застегнула последнюю пуговицу, натянула перчатки.

— Твои шесть квартир… Две уже продали, обеспечили твое содержание на пятилетку. Включая «Изолятор Ось» — куда тебе, парализованному, на двадцать второй этаж? Будешь на даче.

Она сменила тон на детский, заманивающий:

— Там природа, воздух. Мы будем навещать, угу? Остальные квартиры тоже уйдут на пожизненное содержание, ну и нам с мамой кое-что купим. Капиталы распределены, не переживай. А за Контору еще не брались, времени не было. Но многого там не ждем.

Сергей Александрович замычал. Двигаться он не мог — лишь глотать и моргать. Из правого угла рта сочилась слюна, из левой ноздри — жидкие сопли. По щекам струились слезы, попадая в рот.

— Ну, будет тебе. Жизнь продолжается. Хватит плакать, ты мужчина — прояви характер.

Сестра набросила сумку на плечо, взяла ключи.

— Всё, через пять часов буду. Погляди в окно — видишь, какое солнышко?

Она подошла сзади, поцеловала его в затылок.

— Убежала.

Дверь хлопнула. Сергей «гукал» и «хрюкал» сильнее, пытаясь привести инвалидную коляску в действие. А на перилах открытого балкона сидела черная ворона и смотрела на него.

Самосцеж. Фрагмент 1: [Биология распада в ожидании Жоппа]

— Ноешь, хныкаешь, — Алина медленно цедила слова, обращаясь к подруге. — Потом снова ноешь. И снова хныкаешь.

Волосы Алины были растрепаны. Левый глаз выкатывался из орбиты, правый — полуприщуренный — дергался под властью тика.

— А уже поздно, дорогая моя.

Алина уперлась руками в скамью, придвинулась ближе. Улыбка транслировала чистый, кристаллизованный страх.

— Поздно? — Валя сощурила глаза, больше не способные на слезы. —