Адъютант Кутузова. Том 1 - Анджей Б.

— Варил, — просто ответил тот. — И императрице — тоже.

— А мне сварите?

Кутузов кивнул. В зале повисла напряженная тишина. А потом Павел рассмеялся, хлопнул его по плечу и сказал:

— Выживем, Михаил Илларионович. Даже с таким кофе.

Смех прокатился по залу. И в этот миг я увидел, как Кутузов снова становится тем, кем должен быть — человеком, что умеет выживать при любых властях.

* * *

До нас дошла трагическая весть. После победного Итало-Швейцарского похода Суворов вернулся на родину тяжело больным. По пути в Петербург он остановился в своем кобринском имении. Кутузов надеялся, что крепкий организм Суворова поборет болезнь, но вышло по-иному. Из Кобрина Суворов переехал в Петербург, где и умер 6 мая 1800 года.

Михаил Илларионович не видал своего учителя и друга: Суворов, едучи в Петербург, миновал Вильну, где мы в тот момент находились по указу императора. В его действиях все так же было мало последовательности и логики, как и раньше. Он дал Суворову звание генералиссимуса, а потом вдруг, неизвестно почему, резко переменил свое отношение к нему. И когда Суворов скончался, то Павел велел хоронить его не как генералиссимуса, а как фельдмаршала.

— Ох, Гришенька! — сокрушался хозяин, выплакивая единственный зрячий глаз. — Ты помнишь нашего Александра Васильевича — какой был душевный человек! Жалко-то как, братец мой. Какой был великий полководец! Учитель!

Три дня Кутузов скорбел. Три дня был хмурым, печальным. А Павел тем временем, обозленный на своих недавних вероломных союзников Австрию и Англию, стал готовиться к войне. Он сформировал две армии — в Литве и на Волыни — и назначил командовать первой графа Палена, а второй — моего хозяина. Желая испытать полководцев в действии, Павел назначил на 1 сентября 1800 года осенние маневры в Гатчине. Здесь Пален должен был выступать против Кутузова.

Маневры прошли великолепно. Кутузов внутренне потешался над всеми эволюциями войск, которые следовали не петровским и суворовским, а прусским канонам, но не перечил им, понимая, что это лишь маневры. В сентябре 1800 года, в день окончания военных маневров в окрестностях Гатчины, император лично вручил ему Орден Святого Андрея Первозванного. В декабре Павлу пришла на ум оригинальная мысль.Так как европейские государства не могли прийти к соглашению, то он предложил организовать между главами государств поединок.

— Пусть по примеру древних рыцарей государи решают споры на поле! — говорил Павел.

Своими секундантами в этой дуэли он выбрал генералов Кутузова и Палена.

Из рыцарского поединка царей не получилось ничего, но Михаил Илларионович еще раз убедился, что император Павел ценит его. Хотя и был своеобразно безумен.

И в этом же году, благодаря интригам своих сторонников, братья Зубовы были возвращены ко двору. Платон Александрович получил чин генерала от инфантерии, возглавив Первый кадетский корпус. Я краем уха слышал, как был недоволен Иван Ильич, а еще больше был огорчен Платов. Но Кутузова эта новость не удивила.

— Все мы знаем переменчивость характера государя, — усмехался он в кругу друзей. Подслушивать тут было некому. Говорухин с Дубининым канули в вечность. — Сумбурность решений нашего императора всем известна, господа. Потому Зубов опять на коне. Но, надолго ли?

Глава 23

С начала февраля Петербург будто застыл в тревожном оцепенении. Павел Петрович, не дождавшись весны, торопливо переехал из Зимнего дворца в новый, еще пахнущий сырой штукатуркой Михайловский замок, воздвигнутый по его личному замыслу и распоряжению на месте старого Летнего дворца.

Процесс переезда занял несколько дней. В основном перевозили военное имущество, и как мне потом стало известно, даже шлагбаумы с полосатыми будками.

«Дому Твоему подобает святыня Господня в долготу дний», — значилось над входом, будто в напоминание и самому царю, и всей России: этот дом должен быть вечным. Однако красная, резкая краска фасада, избыточная бронза, коридоры без логики, лестницы без меры — все в этом дворце казалось Михаилу Илларионовичу архитектурным беспокойством, перенесенным в камень. И, кажется, не он один так думал. Но, разумеется, никто не решался сказать это вслух.

Кутузов, как человек государственный, не жаловался. Он снова стал лицом приближенным. С первых же дней Павел приглашал его к обедам, иногда к ужинам. Случалось, звали и Платова с Иваном Ильичем. Павел благоволил, выказывал расположение, а однажды даже при встрече подал Михаилу Илларионовичу руку — жест, который сам по себе уже заставлял встрепенуться столицу. Император подал руку простому полководцу? Да не просто государь, а сам Павел? Этот сумасбродный правитель, у которого семь пятниц на неделю? — судачили на рынках, в лавках, в артелях.

Однажды утром, возвращаясь из замка, Кутузов на Невском случайно столкнулся с каким-то чиновником. Фамилии я не помнил, он был еще при свите турецкого посольства, редко попадаясь мне на глаза.

— Что ж ты, друг мой, не навещаешь? — спросил его в шутку Михаил Илларионович, хлопнув по плечу.

Тот ответил, что теперь, при новом режиме, почти каждый день проводит либо в Главном штабе, либо на парадах со смотрами.

Вечером на Смольной объявился Платов. После утренней разводки, с военной прямотой заявил, что у него есть к Михаилу Илларионовичу и ко мне «дело особое, почти по душевной части».

— Надо бы, — сказал он, — кое-кому честь вернуть, а кое-кому — сбить спесь. Будет переворот. Не сегодня. Не завтра. Через пару дней, пока все соберутся у Зубова. Место уже подыскали. Так мне доложил один из приближенных графа.

— А что думает царь? — осторожно спросил я.

— Павел Петрович не знает. Если узнает — сочтет военной подготовкой, — усмехнулся Платов. — А у тебя, кстати, перочинный пробойник в трости — из твоей выдумки?

Я кивнул. Простенькая штука — разметить кожу или бумагу — но полезна. Всякие такие мелочи Кутузов теперь упоминал и при Павле, вскользь, за столом, между устрицами и каштанами.

И вот настал вечер 11 марта.

Михаил Илларионович пригласил меня сопровождать его на ужин к императору. Сначала я хотел отказаться. Слишком холодно было смотреть в глаза этому нервному человеку, держащему в руках судьбу половины Европы. Но Кутузов настаивал.

— Надо тебе это видеть, Гриша, — сказал он. — Понять, как меняется Россия. А потом мы с тобой потолкуем. У Платова на раннее утро дела намечены.

Дворец встретил нас сквозняками. Полосатые будки торчали на каждом углу. Сырые стены отливали влажным блеском. Люстра коптила. В углах наметало инеем. И как парадокс, все