Роковой год - Роман Смирнов

Тимошенко остался один. Снова. Снова подвал, снова карта, снова лампочка, которая мигает, потому что генератор работает через раз. Снова телефоны — три штуки, чёрные, одинаковые, бессонные. Снова цифры: сорок семь километров, два-три дня, тридцать тысяч, пятнадцать дивизий, двое суток. Цифры, которые складываются в уравнение, и ответ уравнения — жизнь или смерть города, армии, может быть, страны.

Ночью он лёг на раскладушку в углу подвала — не раздеваясь, в сапогах, с расстёгнутым воротником. Лежал с открытыми глазами, слушал. Наверху тишина. Город спал, или не спал, или притворялся, что спит. Где-то далеко, на западе, глухо рокотала артиллерия — немецкая, наша, перемешанная, как два голоса в споре, который не кончится до рассвета.

Уснул. Или не уснул — граница между сном и бодрствованием стёрлась давно, как стираются буквы на карте, по которой слишком часто водят пальцем. Телефон зазвонил в четыре тридцать. Он поднял трубку до второго звонка.

— Товарищ нарком, Карбышев на проводе.

— Соединяйте.

— Семён Константинович. — Голос Карбышева был другим — не спокойным, не ровным, а решённым. Окончательным. — Немцы обошли с севера. Вышли к дороге в тылу. Отхожу. Сейчас, не через двенадцать часов. Сейчас.

— Гарнизон?

— Цел. Выведу. Маршрут подготовлен, тыловая дорога свободна пока. Через три часа буду на рубеже «Клён».

— Потери?

— Двенадцать убитых за двое суток. Немцы — под двести. Хорошая позиция была, Семён Константинович. Очень хорошая.

— Была, — сказал Тимошенко. — Хорошо, Дмитрий Михайлович. Отходите. И…

— Да?

— Спасибо, что сдержали слово.

Карбышев помолчал. Потом сказал — тихо, как говорят о вещах, которые важнее слов:

— В следующий раз может не сдержу. Имейте в виду.

Положил трубку. Тимошенко усмехнулся — впервые за два дня. Карбышев. Упрямый, невозможный, незаменимый старик. Двенадцать убитых — против двухсот. Позиция, которая стоила немцам двое суток и полбатальона. И он ещё извиняется, что отходит.

Тимошенко встал, застегнул воротник, надел фуражку. Посмотрел на себя руки грязные, лицо небритое, глаза красные.

— Владимир Ефимович, — позвал он Климовских. — Сводку на стол. И побрейте меня. Где-то тут был бритвенный набор.

Климовских посмотрел на него с удивлением.

— Побрить?

— Побрить. Командирам я должен являться в виде, который не вызывает желания дезертировать.

Климовских позволил себе улыбку — слабую, быструю, как вспышка спички на ветру. Принёс бритву, мыло, зеркало. Тимошенко брился, глядя в осколок зеркала, и видел в нём лицо человека, которого не узнал бы неделю назад. Постаревшее, осунувшееся, с тёмными провалами под глазами и щетиной, в которой появилась седина — новая, которой не было в мае.

Побрился. Стало легче. Не физически, физически ничего не изменилось, но как-то иначе. Чище. Человечнее. Война забирает многое, но если ты побрит, начищен и стоишь прямо — она забирает чуть меньше.

Глава 42

Охота

Двадцать километров по лесу это не двадцать километров по дороге. Дорога она прямая, ровная, знает, куда ведёт, и ведёт туда одинаково для всех. Лес петляет, путает, подставляет корни под ноги, хлещет ветками по лицу и молчит, когда спрашиваешь направление. Двадцать лесных километров с двенадцатью килограммами тола в вещмешке, с автоматом на шее, с ноющей спиной и коленями, которые хрустят при каждом шаге, это четыре часа ходьбы для молодого и шесть для Ивана Кузьмича, которому пятьдесят шесть и который не жаловался, потому что жаловаться было некому.

Иван впереди, за ним Григорьев, потом Степан, Петька, Михайло, ещё двое — Фёдор и Василий, оба местные, из деревни Дубки, молчаливые, крепкие, похожие друг на друга, хотя и не братья. Семь человек. Трое остались в лагере — караулить, варить кашу, ждать. Десять минус трое — семь. Арифметика партизанского отряда, в котором каждый человек — это пальцы на руке, и потерять одного как потерять палец.

Григорьев шёл вторым и молчал. Он вообще говорил мало, а на переходах совсем замолкал, и только дыхание его было слышно ровное, размеренное. Но сегодня молчание его было другим. Тяжёлым. Иван чувствовал это спиной, как чувствует зверь.

Они вышли затемно и шли уже три часа. Солнце поднялось, лес проснулся — птицы, шорохи, дальний стук дятла. Обычное утро. Обычный лес. Иван знал его как свой двор: вот ельник, за ним овраг, за оврагом берёзовая роща, потом болотце, потом сосняк. Шёл по тропам, которые не видел никто, кроме него и лосей, звериные тропы, утоптанные копытами, заваленные хвоей, невидимые для чужого глаза. Лес вёл его, а он вёл остальных.

На южной опушке ельника Иван остановился. Поднял руку. Группа замерла за ним, как замирает стая, когда вожак почуял опасность.

Птицы. Вернее — их отсутствие. На южной стороне, где ельник переходил в редколесье и дальше — в поле, было тихо. Не обычная лесная тишина, в которой всегда что-то шуршит, потрескивает, попискивает, — а мёртвая, пустая, неправильная. Птицы молчали. Птицы молчат, когда в лесу есть кто-то, кого они боятся. Лось не пугает птиц. Кабан не пугает. Волк пугает, но волки не ходят по десять штук. Десять штук ходят люди.

— Стой, — сказал Иван одними губами. Повернулся к Григорьеву. — На юге кто-то есть.

Григорьев прислушался. Помолчал. Потом кивнул — он тоже услышал эту тишину, или, точнее, услышал то, чего не было.

— Обходим. На запад, через болотце.

Обошли. Потеряли час, промочили ноги по колено в болотной жиже, но вышли к сосняку с другой стороны. А на старой тропе, на той, по которой шли бы, если бы Иван не остановился, нашли следы. Немецкий патруль. Свежие следы: десять-двенадцать человек, тяжёлые сапоги, каблуки с подковками. И ещё лапы. Собака. Овчарка, судя по размеру отпечатка.

— Прочёсывают, — сказал Григорьев. — После Залесья начали. Три дня назад склад сожгли теперь нас ищут.

Иван посмотрел на следы. Овчарка это плохо. Овчарка берёт след за километр, особенно по влажному лесу. Болотце помогло, вода сбивает запах, но не навсегда.

— Мост отменяем? — спросил Степан. Кузнец стоял, привалившись к сосне, и дышал тяжело — двенадцать километров с грузом дались ему нелегко.

Григорьев посмотрел на Ивана. Не на Степана, не на остальных, а на Ивана. И в этом взгляде Иван прочитал то, чего Григорьев не сказал вслух: решай ты. Ты здешний, ты знаешь лес, ты чувствуешь его. Я городской, я знаю, как минировать мост. Но лес твоя вотчина.

— Не отменяем, — сказал Иван. — Обойдём патруль с запада, выйдем к мосту со стороны деревни Горки. Там овраг, по оврагу можно подобраться на сто метров. Немцы оттуда не ждут, там трясина, они думают, что не пройти. А я пройду.