Роковой год - Роман Смирнов

Лёг. Уснул мгновенно — как будто кто-то выключил рубильник. Снился завод: станок, детали, визг резца. Карабин собирается — деталь к детали, пружина к пружине, — и вот он готовый, в чьих-то руках, и руки эти поднимают его, и прицел ловит фигуру в сером, и выстрел, и попадание, и во сне Симонов почувствовал удовлетворение — то самое, которое чувствует мастер, когда его работа делает то, для чего была сделана.

Проснулся через четыре часа. За окном — серый предрассветный свет. Катя проснулась от его шагов.

— Ты куда?

— На завод.

— Сергей, ты же только лёг.

— Поспал четыре часа. Хватит.

Она не стала спорить. Встала, обняла его — молча, крепко, прижавшись щекой к его груди, и он почувствовал, что она тёплая, и мягкая, и живая, и что есть на свете вещи кроме станка и деталей, и что эти вещи стоят того, чтобы за них делать карабины.

— Береги себя.

— Берегу.

Шёл на завод в темноте. Рассвет только начинался, небо серело на востоке, и воздух был свежий, и пахло росой, и откуда-то тянуло дымом, кто-то уже топил печь. Пятый день войны. Там, далеко, на западе, стреляют из того, что он точит. Держатся.

В Софрино, в ста километрах от Москвы, Королёв сидел в кабинете и читал донесения.

Кабинет был маленький — бывшая подсобка при испытательном цехе, с одним окном, выходящим на полигон, и с диваном в углу, на котором он спал последние три ночи, не раздеваясь. На столе — папка с донесениями, толстая, листов двадцать. Каждый лист от командира части, получившей РПГ. Он читал медленно, делая пометки карандашом на полях. Ванников вошёл без стука.

— Сергей Павлович, донесения читаете?

— Читаю. Работает.

— Знаю. Мне тоже копия пришла. Сталин звонил, велел производство увеличить.

— Увеличиваем. Сейчас пятьдесят в день. К концу недели до семидесяти выйдем.

— Мало.

— Знаю. Но ППШ тоже нужен, станки одни. Приоритеты расставьте.

Ванников подошёл к окну и посмотрел на полигон. Там стояли мишени — фанерные макеты танков, изрешечённые, покорёженные, с обугленными пробоинами от кумулятивных гранат.

— Ладно. ППШ сто в день, РПГ пятьдесят. Поровну. Оба нужны.

— Есть.

— Что по улучшенной модели?

Королёв развернул чертёж. РПГ-41 — следующая версия, над которой он работал последний месяц. Легче на полкило, прицел механический вместо голой мушки, дальность увеличена до семидесяти метров. Двадцать метров — разница между жизнью и смертью для гранатомётчика.

— Чертежи готовы. Прототип через две недели. Испытания ещё неделя. В производство через месяц.

— Долго.

— Быстрее не получится. Новая технология, оснастку делать надо.

Ванников кивнул.

— Делайте. Сталин сказал — РПГ важнее многого.

Королёв знал это и без Сталина. Противотанковые ружья были, но их мало. Сорокапятки были, но тяжёлые, на позицию не вкатишь, с позиции не убежишь. А РПГ — это солдат, труба и граната. Три килограмма, которые пехотинец несёт сам, и которые превращают его из жертвы в охотника. Увидел танк подошёл, прицелился, выстрелил. Попал — танк горит. Просто. Красиво, если можно так сказать о вещи, которая убивает.

Опасно для стрелка — да. Половина гранатомётчиков не переживают первого боя. Это он знал тоже, и это знание сидело в нём, как заноза, которую нельзя вытащить.

— Борис Львович, а потери гранатомётчиков?

Ванников помрачнел. Лицо его, и без того серое, стало ещё серее — как бетон, как пепел.

— Высокие. Немцы учатся быстро. Видят выстрел — сразу бьют по точке из всего, что есть. Пулемёты, пушки. Половина гранатомётчиков не переживают первого боя.

— Как снизить?

— Обучение. Стрелять и сразу менять позицию. Не торчать на месте. — Ванников покачал головой. — Но в бою это сложно. Руки трясутся, голова не соображает. Люди стреляют и стоят, как вкопанные.

Королёв кивнул. Война. Он делает оружие здесь, в тылу, на чистом столе, с чертежами и карандашами. Используют его там, на фронте, в грязи, в крови, под огнём. Между его чертежом и тем солдатом, который поднимает трубу на плечо, — тысяча километров и пропасть, через которую не перешагнуть. Он может сделать оружие легче, точнее, дальнобойнее. Он не может сделать солдата храбрее.

Глава 41

Подступы

Запасной командный пункт располагался в подвале бывшего отделения Госбанка на улице Комсомольской — приземистого, серого здания с колоннами, построенного ещё при Николае и пережившего с тех пор три войны, две революции и одну реконструкцию. Стены были толстые, метровые, из кирпича, который за полвека потемнел и пропитался сыростью, и в подвале пахло так, как пахнет во всех старых подвалах — землёй, плесенью и чем-то кислым, затхлым, чего нельзя вывести никакими средствами. Тимошенко спустился сюда два дня назад и с тех пор выходил наверх только покурить.

Переезд был ночной, быстрый, без огней — три машины с документами, связисты с катушками провода, охрана. Основной штаб — тот самый, с балконом, с видом на площадь — стал слишком заметен. Немецкие разведчики летали каждый день, и Тимошенко не сомневался, что здание уже помечено на какой-нибудь карте в каком-нибудь штабе группы армий «Центр» крестиком и надписью «Hauptquartier». Ждать, пока прилетят бомбардировщики, он не стал.

Утро седьмого дня войны началось с того, что перегорела лампочка над столом, и Тимошенко пришлось читать сводку при свете керосинки, которую принёс ординарец. Керосинка чадила, воняла, огонёк дрожал и тени от карандашей, разложенных на карте, прыгали по бумаге, как живые, и казалось, что синие стрелки немецкого наступления шевелятся.

Климовских докладывал стоя голос его был ровный, сухой, штабной, без эмоций, как голос диктора, читающего сводку погоды. Только погода была нехорошая.

— Северный участок. Немцы прорвали первую линию обороны в районе Молодечно. Две пехотные дивизии, усиленные танковым батальоном. Гарнизон отошёл на промежуточный рубеж, потери около четырёхсот человек. Немцы заняли позицию и продолжают движение.

— Темп?

— Двадцать километров за сутки. Замедляются — дороги разбиты, мосты взорваны, партизаны работают в тылу. Но идут.

— Расстояние до города?

— Пятьдесят два километра по прямой. По дорогам шестьдесят-шестьдесят пять.

Пятьдесят два километра. Тимошенко посмотрел на карту, карандашом провёл линию от синей отметки до красного кружка Минска. Линия была короткая, как палец. При темпе двадцать километров в сутки — три дня. Если не замедлим ещё, то два с половиной.

— Южный участок?

— Держится. Немцы давят, но без танков. Пехота, артиллерия. Наши контратакуют, сбивают с позиций. Потери — примерно равные. Барановичи потеряны, немцы используют железнодорожный узел, снабжение у них улучшилось. Партизаны жгут что могут.

— Центральный?

— Тихо. Пока.

«Пока» было