Роковой год - Роман Смирнов

но не гоняться же за каждым таким по городу если на его место в грузовике тут же находится десяток другой людей. Ничего не поделаешь. Везде не успеть, всё не закрыть. Сделали что смогли. Остальное как получится.

Утро началось не с кофе. Климовских принёс чай. Горячий, сладкий, четыре ложки сахара, Тимошенко видел, как он их клал. Пил, обжигался, не замечал. Сахар на войне не роскошь, а топливо.

— Владимир Ефимович, сводка к утру?

— Немцы продвинулись ещё на двадцать пять километров по центральному направлению. До Минска сто пятнадцать. Темп замедляется — вчера шли быстрее.

— Что от Карбышева?

— Отошёл ночью. Укрепрайон оставил, немцы взяли. Гарнизон вывел без потерь, организованно. Обещание сдержал.

— Слава Богу, — сказал Тимошенко, и сказал это серьёзно, без иронии, хотя в Бога не верил. — Хоть один генерал голову бережёт.

Вошёл Павлов. Лицо свежее — видно, спал ночью, и Тимошенко не стал его за это осуждать: командующий фронтом, не выспавшийся, опаснее любого немца. Хотя… а где от спрашивается другого командующего возьмет? Других командующих у него нет, приходится работать с чем… вернее с кем есть.

— Семён Константинович, совещание в девять?

— Соберите командиров, разберём обстановку.

Совещание длилось три часа. Командиры дивизий, корпусов, штабы. Разбирали каждое направление, и Тимошенко смотрел на их лица — одинаково серые, одинаково усталые, одинаково решительные — и думал, что вот они, детали его машины. Живые, дышащие, смертные детали.

Он слушал, задавал вопросы, отдавал приказы. Резервы в Минск, укреплять третью линию. Артиллерию подтянуть, противотанковые рвы дорыть. Авиацию перебросить на прикрытие города. Партизанам — бить снабжение: склады, дороги, мосты, чем больше, тем лучше. Карбышеву — новую позицию, укрепрайон восемьдесят один, держать до приказа на отход.

К полудню картина устоялась. Минск держится, но ненадолго. Немцы подойдут, и начнётся штурм.

Глава 38

Стук в дверь вырвал его из сна, как крюк вырывает рыбу из воды — рывком, без предупреждения, из тёплой темноты в холодную. Курчатов открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, глядя в потолок, на котором не было ничего — ни лепнины, ни трещин, только белёная штукатурка, грубая, деревенская. Потолок бывшей школы, в которой он жил уже месяц и к которой так и не привык.

Часы на тумбочке показывали три двадцать. Стук повторился — настойчивый, нетерпеливый, с тем особым ритмом. Он встал, накинул халат — старый, фланелевый, привезённый из Ленинграда и пахнущий ещё той, мирной жизнью и открыл дверь. На пороге стоял Флёров. Молодой физик — тридцать лет, темноволосый, худой — смотрел на него глазами, в которых горело что-то такое, что Курчатов видел в жизни всего несколько раз: у Ландау, когда тот нашёл ошибку в расчётах Бора, у Иоффе, когда пришло письмо из Копенгагена.

— Игорь Васильевич, простите, что разбудил. Но это важно.

— Что случилось?

— Мембрана. Последний образец. Я проверял всю ночь. — Флёров сглотнул, и Курчатов заметил, что у него дрожат руки — мелко, быстро, не от холода. — Она работает.

Сон слетел мгновенно.

— Работает как?

— Поры одинаковые, размер стабильный, проницаемость в нужном диапазоне. Я проверил трижды. Работает, Игорь Васильевич.

Они шли по коридору бывшей школы быстро, почти бегом. Коридор был длинный, узкий, с зелёными стенами и линолеумом, который вздувался и пузырился под ногами. На стенах ещё висели школьные стенды — «Правила поведения», «Расписание уроков», «Наши отличники» — и лица детей, улыбающихся с фотографий, смотрели на двух взрослых мужчин, бегущих мимо них в четвёртом часу ночи, с тем безмятежным равнодушием, с каким смотрят все фотографии.

Лаборатория занимала три комнаты на втором этаже, бывший кабинет физики, бывший кабинет химии и бывшая учительская. Оборудование стояло вплотную, приборы теснились на столах, провода змеились по полу, и надо было знать, куда ступать, чтобы не задеть что-нибудь важное. Три эшелона — вот сколько понадобилось, чтобы перевезти всё это из Ленинграда сюда, за Урал, в городок, название которого Курчатов так и не запомнил. Да и незачем было запоминать: городок был временным, как всё на войне. Главное далеко от фронта. Безопасно. Насколько вообще может быть безопасно в стране, в которую вошли немцы.

Флёров подвёл его к столу у окна. На столе лежала пластина. Маленькая — с ладонь размером, — серая, матовая, невзрачная. Человек, не знающий, что это такое, прошёл бы мимо и не обернулся. Кусок металла. Но Курчатов знал, и руки у него тоже задрожали, когда он взял пластину и поднёс к свету.

Под микроскопом открылось то, ради чего он не спал последние полгода. Поры. Ровные, одинаковые, одного диаметра — как дырочки в сите, только в тысячу раз мельче. Газовая диффузия требовала именно таких — ни больше, ни меньше. Урановый гексафторид, пропущенный через эту мембрану, разделялся: лёгкий изотоп проходил чуть быстрее, тяжёлый — чуть медленнее. Разница ничтожная, доли процента. Но если повторить тысячи раз, каскадом, ступень за ступенью, — на выходе будет обогащённый уран. Тот самый, из которого можно сделать вещь, о которой Курчатов старался не думать словом «бомба», потому что слово было слишком коротким и слишком страшным для того, что оно означало.

Он смотрел в микроскоп долго. Проверял расчёты, перепроверял, менял увеличение, сдвигал образец, считал поры на единицу площади. Флёров стоял рядом и ждал — терпеливо, не перебивая, понимая, что учитель должен убедиться сам.

— Георгий Николаевич, вы уверены?

— Абсолютно. Проверял с четырёх утра вчера, потом весь день, потом ночь.

— Технология воспроизводима без привлечения заграничного оборудования?

— Да. Я делал пять образцов, все получились.

Курчатов выпрямился. Снял очки, протёр о полу халата — привычка, от которой жена отучала его двадцать лет и не отучила, — надел обратно. Мир вернулся в фокус: лаборатория, приборы, провода на полу, Флёров с его горящими глазами.

— Значит, прорыв.

— Прорыв, Игорь Васильевич.

Они стояли в лаборатории и смотрели на пластину. Маленькая, серая, невзрачная. Она лежала на столе рядом с чьей-то немытой чашкой и карандашом, закатившимся под линейку, и выглядела настолько обыкновенно, что хотелось рассмеяться. Ключ. Один из ключей — не единственный, но первый. До бомбы оставались годы работы: реактор построить, плутоний получить или уран обогатить, конструкцию рассчитать, взрыватель сделать — и каждый шаг был отдельной задачей, отдельной невозможностью, которую предстояло превратить в возможность. Годы. Но без этой пластины — без мембраны с одинаковыми порами — не было бы и первого шага.

— Когда доложите в Москву? — спросил Флёров.

— Утром. Напишу отчёт, отправлю Сталину.

Он произнёс это буднично — «отправлю Сталину» — как другой человек сказал бы «отправлю начальнику»