Роковой год - Роман Смирнов

— Понял, Иосиф Виссарионович.

— Моральный дух?

— Войска не паникуют. Отходят, но организованно. Знают, что их готовили, что оружие дали новое, что резервы есть.

— Хорошо. Держитесь, Семён Константинович.

Глава 37

Минск

Вечер наступал медленно, будто не решаясь. Солнце опускалось за крышами западных кварталов, и тени от зданий ложились на площадь перед штабом длинными полосами — одна за другой, как засечки на прикладе. Затемнение объявили вчера, и город готовился к нему торопливо, неумело: кто-то завешивал окна одеялами, кто-то заклеивал бумагой, а кто-то просто выключал свет и сидел в темноте, прислушиваясь к небу. Минск погружался в черноту, как погружается в воду человек, который не умеет плавать — медленно, с усилием, с надеждой на дно под ногами.

Тимошенко вышел на балкон. Закурил. Врач говорил — не больше двух, сердце, давление. Врач сидел сейчас в Москве, пил чай из фарфоровой чашки и смотрел на кремлёвскую стену. А Тимошенко стоял на балконе в Минске и смотрел на город, который, может быть, через неделю перестанет быть советским. Две папиросы в таких условиях — это не норма, это издевательство.

Внизу шли люди. Немного, не толпы, не потоки, а отдельные фигуры, торопливые и молчаливые. Магазины закрывались, продавщицы гремели засовами, звук был резкий, металлический в вечерней тишине. Последний трамвай прозвенел на повороте и ушёл куда-то в темноту, пустой, освещённый изнутри, — нелепый, как праздничная гирлянда на похоронах. Где-то загудел грузовик, и Тимошенко проводил его глазами. Эвакуация не останавливалась даже ночью. Документы, оборудование, семьи офицеров — всё это тянулось на восток длинной, медленной лентой, и лента эта не кончалась и, наверное, не кончится ещё долго.

Дверь за спиной скрипнула. Климовских вышел на балкон следом, в одной гимнастёрке.

— Семён Константинович, донесение пришло. Демьянов, тот батальон на Буге с новым оружием.

— Живой?

— Живой, — сказал Климовских. — Отошёл на запасной рубеж. Держит позицию. Подбил двенадцать немецких танков за два дня. РПГ работает.

— Потери?

— Тяжёлые, он едва не угодил в окружение.

— Передайте Демьянову, что он молодец. И резервы подтяните, если можно. А про награду подумаем по утру, голова сейчас совершенно не работает.

— Уже подтянули. Полк прибыл, танки, артиллерия.

— Хорошо.

Они стояли молча, оба глядя на город, который темнел внизу. Климовских достал папиросу, покрутил в пальцах, закурил. Первая затяжка — глубокая, голодная.

— Владимир Ефимович, — сказал Тимошенко, не поворачивая головы, — вы воевали в Гражданскую?

— Воевал. Восемнадцатый-двадцатый.

— Там тоже отступали?

— Отступали. Много отступали. Потом наступали.

— И выиграли.

— Выиграли.

— Здесь тоже выиграем.

Климовских затянулся, подумал. Огонёк папиросы освещал его лицо снизу — скулы, запавшие глаза, линию сжатых губ.

— Немцы сильнее белых. Организованнее, техники больше. Но мы тоже не те, что в восемнадцатом. Сильнее, опытнее.

Тимошенко кивнул. Он бросил окурок через перила, проследил, как красная точка упала и погасла на асфальте внизу. Вернулся в кабинет. Ночь была длинной. Донесения приходили одно за другим, и Тимошенко брал их из рук связистов, читал, откладывал, брал следующее. Бумага шуршала в тишине, и этот звук — мирный, конторский — странно не вязался с тем, что было в ней написано.

Укрепрайон номер семьдесят два пал. Гарнизон отошёл организованно, потери терпимые. Немцы взяли позицию, но потеряли на штурм целый день. День, купленный чужой кровью.

Партизаны взорвали ещё один мост. Немецкая колонна задержана на четыре часа. Четыре часа это шестьдесят километров марша, которые не пройдены. Шестьдесят километров, которые завтра превратятся в недоставленные снаряды, недолитый бензин, недоехавших солдат.

Авиация совершила ночной налёт на немецкий аэродром. Подожгли три самолёта на стоянках, склад боеприпасов уничтожен. Три самолёта это мелочь для люфтваффе. Но три лётчика завтра не поднимутся в воздух, три машины не сбросят бомбы на город.

Тимошенко читал, кивал, откладывал. Хорошие новости, плохие новости, средние. Граница между ними была зыбкой: укрепрайон пал — плохо, но гарнизон уцелел и задержал немцев на сутки — хорошо. Война не делится на чёрное и белое, она вся серая, и в этом сером нужно разглядеть то, что имеет значение, и отбросить то, что не имеет.

За полночь зашёл Павлов. Сел напротив, как днём, но выглядел иначе — бледнее, тише, и глаза у него были не усталые, а какие-то другие, глубокие, как будто он долго смотрел в темноту и темнота начала смотреть в ответ.

— Семён Константинович, можно вопрос?

— Можно.

— Вы верите, что мы победим?

Тимошенко посмотрел на него. Задал бы этот вопрос кто-нибудь другой — на совещании, при свидетелях, — он бы ответил уверенно и коротко, как полагается наркому. Но сейчас была ночь, кабинет был пуст, и Павлов спрашивал не командующего — спрашивал человека. Человека, который знал не больше его, но которому верили чуть больше.

— Дмитрий Григорьевич, я знаю, что мы не сдадимся. Будем драться до конца.

— А если не хватит сил?

— Тогда не хватит. Но попытаемся. Других вариантов нет. А вас пожалуй с такими вопросами перевести бы куда нибудь, пока не услышал кто не нужно.

Павлов кивнул. Встал, постоял секунду — и Тимошенко показалось, что он хочет что-то ещё сказать, что-то личное, но не сказал. Повернулся и вышел.

Тимошенко остался один. Встал, подошёл к карте на стене. Красные стрелки отползали на восток, синие толкались за ними следом. Минск в центре — маленький красный кружок среди концентрических линий обороны. Город, в котором он стоял сейчас. Город, в котором за окном спали и не спали люди, которые ещё не знали, что через неделю здесь, возможно, будут немцы.

Телефон зазвонил. Он поднял трубку.

— Слушаю.

— Товарищ нарком, радиограмма от Жукова. Прибалтийский фронт.

— Читайте.

— «Рига держится. Немцы подошли к окраинам, бои в пригородах. Оцениваю — три-четыре дня продержимся. Авиация работает, но дыра в радарах даёт о себе знать. Бомбардировщики немецкие прорываются к Ленинграду. Перехватываем что можем, остальные проходят. Требуются резервы.».

— Передайте Жукову — резервы выдвигаются. Держите Ригу как можно дольше, Ленинград прикрывайте чем есть.

— Есть, товарищ нарком.

Положил трубку. Дыра в радарах. Одна из двух проблем, которые Сталин не успел закрыть за пять лет. Вторая — инициатива командиров: слишком многие ждали приказа вместо того, чтобы действовать, слишком многие боялись ошибиться больше, чем боялись немцев. Обе проблемы били сейчас, и обе невозможно было решить приказом.

Ленинград бомбят. Не так страшно, как могло бы быть, радары западного направления перехватывали часть налётов, но бомбят. Люди гибнут. Дети, женщины, старики. Те, кого не успели вывезти, те, кто не захотел уезжать. Были и такие, приказать конечно можно,