Роковой год - Роман Смирнов

любили немцы пикировать круто, моторы грелись. Костенко вышел из пике на двух тысячах, развернулся. Мессеры уходили. Не все, двое горели на земле, один пикировал в дыму. Остальные на запад, домой.

Глава 36

Штаб

Кабинет пах потом, табаком и бумагой — тяжёлый, мужской, нежилой запах, какой бывает в помещениях, где люди не уходят сутками. Тимошенко сидел за столом, заваленным картами, и пытался вспомнить, когда в последний раз спал. Тридцать шесть часов назад? Тридцать восемь? Тело давно перестало подсказывать — оно просто существовало, тяжёлое и ровное, как двигатель, работающий на последних каплях масла.

Карты были везде. На стенах приколоты кнопками, исчерканы цветными карандашами так густо, что в некоторых местах бумага протёрлась насквозь. На столе — в три слоя, углы загибались и топорщились. На полу расстелена общая карта западного направления, по которой ходили, не снимая сапог, и следы подошв ложились поверх синих немецких стрелок, как будто кто-то пытался их затоптать. Три телефонных аппарата стояли в ряд — чёрные, одинаковые и звонили по очереди с такой настойчивостью, словно договорились между собой не оставлять его в покое ни на минуту. Он поднимал трубку, слушал, отвечал, клал. Поднимал следующую.

За окном третьи сутки шла странная жизнь. Трамваи ещё ходили, он слышал их звонки, привычные и нелепые, — как будто ничего не случилось, как будто расписание важнее войны. Магазины на первых этажах были открыты, но наполовину пусты: продавщицы стояли за прилавками и смотрели в окна. Люди шли по улицам, но как-то иначе, чем неделю назад, — быстрее, не останавливаясь, не разговаривая друг с другом. Грузовики тянулись колоннами на восток. Эвакуация. Организованная, без давки, без крика.

Напротив, через стол, заваленный донесениями, сидел Павлов. Командующий фронтом выглядел так, как выглядит человек, которому сообщили диагноз, но который ещё не до конца поверил. Лицо серое, под глазами тёмные пятна, китель расстёгнут на верхнюю пуговицу. Две звезды на петлицах, которые ещё три дня назад означали мощь и порядок, сейчас выглядели просто жёлтыми кусочками металла на мятой ткани.

— Брест держится, — сказал Павлов, и Тимошенко уловил в его голосе ту особую интонацию, с которой люди говорят о чужом мужестве, когда сами чувствуют себя беспомощными. — Крепость. Изолирована, но бьётся. Майор Фомин командует, две тысячи бойцов. Немцы штурмуют третий день.

— Снабжения нет?

— Нет. — Павлов покачал головой. — Окружены полностью. Держатся на том, что было внутри. Вода есть, боеприпасы заканчиваются. Насколько мне известно к нему пробилось несколько подразделений оказавшихся в окружении, когда немцы их просто обошли на границе.

— Деблокировать можем?

Он знал ответ до того, как спросил. Знал по карте, по синим стрелкам, уходящим далеко на восток, мимо Бреста, за Брест, как река, обтекающая камень. Крепость стояла, но немцы её уже не замечали — обошли и пошли дальше. Камень посреди реки.

— Нет, — сказал Павлов. — Силы нужны большие, а их нет. Немцы там две дивизии держат, фронт прорвать нечем.

Тимошенко посмотрел на карту. Брест обведён красным кружком жирным, так что карандаш продавил бумагу. Вокруг пустота. Ни красных стрелок, ни контрударов, ни резервов. Только синее, чужое, расползающееся на восток.

— Гродно?

— Держится. Третий день. Немцы с трёх сторон, но штурмовать боятся. Артиллерией бьют, авиацией. Наши отвечают. Потери тяжёлые с обеих сторон.

— Сколько продержим?

— День. Может, два. Потом отходить придётся, иначе окружат.

Тимошенко кивнул. Гродно сам по себе не стоил тех людей, которых там убивали. Но пока гарнизон держался, он привязывал к себе немецкие дивизии, как якорь привязывает корабль. Два дня задержки это километры, которые немцы не пройдут к Минску. Километры, которые можно перевести в часы, часы в окопы, окопы в жизни. Арифметика войны, простая и жестокая.

— Минск. Обстановка?

Начальник штаба Климовских поднялся из-за своего стола в углу — Тимошенко только сейчас заметил, что тот сидел там всё это время, тихий, как мебель, — и развернул другую карту. Свежую, вычерченную ночью: Минск в центре, вокруг концентрические круги — пятьдесят километров, сто, сто пятьдесят. Город выглядел на ней мишенью.

— Немцы здесь и здесь, — Климовских ткнул пальцем в две точки, северо-западнее и юго-западнее. Палец у него был длинный, с чернильным пятном на подушечке. — Две ударные группировки. Северная в ста сорока километрах, южная в ста шестидесяти. Идут медленнее, чем планировали. Резервы вступили в бой. Встречают немцев организованно, задерживают на каждом рубеже. Укрепрайоны работают не все, но те, что держатся, связывают силы. Авиация наша в небе, немцы несут потери от бомбардировщиков и истребителей. — Он помолчал. — И партизаны начали. Мелочь, но складывается.

— Темп их наступления?

— Первый день — шестьдесят километров. Второй — сорок. Третий — пока тридцать прошли, день не кончился.

— Замедляются.

— Да. Устают, несут потери, снабжение растягивается.

Павлов, молчавший всё это время, вдруг подался вперёд. На его сером лице проступило выражение, которое Тимошенко знал хорошо, — не злость, не страх, а та особая разновидность честности, которая приходит к людям, когда они слишком устали, чтобы притворяться.

— Семён Константинович, они всё равно сильнее. У них авиации больше, танков больше, пехоты. Мы задерживаем, но не останавливаем.

Тимошенко посмотрел на него. Павлов говорил правду, и оба это знали. Немецкая машина была огромной, отлаженной, напитанной двумя годами победоносной войны. Советская собрана за пять лет из того, что успели, и скреплена проволокой, надеждой и приказами Сталина. Она скрипела, но пока держалась.

— Не должны останавливать, — сказал Тимошенко. — Должны задерживать. Изматывать. Время нам важнее территории.

— Минск сдадим?

Слово повисло между ними, тяжёлое и неудобное, как предмет, который никто не хочет брать в руки. Тимошенко посмотрел на Павлова долго — не потому что думал над ответом, ответ он знал, а потому что хотел, чтобы Павлов увидел в его глазах уверенность, а не сомнение.

— Если придётся, то да. Сохраним армию — вернём Минск. Потеряем армию — потеряем всё.

Павлов хотел возразить — Тимошенко видел, как дёрнулся мускул у него на скуле, как он набрал воздух и не выпустил. Не возразил. Кивнул.

— Понял.

— Дмитрий Григорьевич, — Тимошенко наклонился чуть вперёд и заговорил тише, так, чтобы Климовских в углу не слышал, хотя тот наверняка слышал каждое слово, — я знаю, что вы думаете. Думаете обвинят в сдаче города. Трус, паникёр, расстреляют. — Он выдержал паузу. — Не расстреляют. Приказ от Сталина прямой — сохранять армию. Выполняйте приказ, всё остальное не ваша забота.

Павлов выдохнул. Коротко, через нос, как человек, которому вынули занозу.

— Спасибо.

Телефон зазвонил — средний из трёх, тот, что был подключён к прямой линии с фронтом. Тимошенко