Роковой год - Роман Смирнов

— Слушаю.

— Товарищ нарком, Карбышев на проводе. Просит доложить.

— Соединяйте.

Щелчок, шорох, далёкий треск помех и голос. Знакомый, чуть хрипловатый.

— Дмитрий Михайлович?

— Я, товарищ нарком.

— Как обстановка?

— Держимся. Третий день. Немцы штурмуют дважды в сутки, откатываются. Укрепрайон номер шестьдесят четыре стоит. Потери есть, но терпимые.

— Боеприпасы?

— Половина израсходована. — Голос на мгновение стал суше, точнее, как у бухгалтера, перечисляющего статьи расхода. — Если подвезут, ещё три дня продержимся. Если нет, то два.

— Подвезём. Приказ на отход получили?

Пауза. Секунда, две. Тимошенко слышал в этой паузе всё и упрямство старого фортификатора, который всю жизнь строил укрепления и не привык их оставлять, и понимание того, что приказ есть приказ, и тихую, глубокую обиду человека, которого просят отступить от дела его жизни.

— Получил. Но пока держимся. Отойдём, когда прижмёт совсем.

— Дмитрий Михайлович. — Тимошенко сделал голос твёрже. — Вы обещали товарищу Сталину, что будете отходить вовремя. Помните?

— Помню.

— Тогда держите обещание. Не геройствуйте. Отходите, когда станет критично, не позже.

— Понял, товарищ нарком. Отойду.

— Хорошо. Держитесь.

Положил трубку. Карбышев. Шестьдесят лет, генерал-лейтенант, инженер, фортификатор. Человек, который умел строить из бетона и земли такие вещи, что немцы ломали о них зубы третий день. Упрямый как бык. Но обещание дал Сталину, а Сталину не врали даже те, кто врал всем остальным.

Климовских кашлянул негромко — так кашляют, когда хотят обратить на себя внимание, но не решаются перебить чужие мысли.

— По авиации. Западный округ, потери за три дня — двадцать восемь процентов машин. Из них двенадцать на земле, шестнадцать в воздухе. Рассредоточение сработало.

— Значит всё же не треть на земле как нам докладывали ранее. Какие потери несут немцы?

— По донесениям лётчиков до восьмидесяти самолётов сбито подтверждённо. Ещё сорок вероятных. А по докладам ранее… Часть самолётов на земле удалось привести в порядок, они просто выглядели так что только на слом…

— Не преувеличивают? Как с потерями от бомбардировок?

Климовских позволил себе слабую улыбку — первую за трое суток.

— Преувеличивают, конечно. Делим на два — сорок подтверждённых, двадцать вероятных. Всё равно хорошо.

Тимошенко считал в уме. Двадцать восемь процентов советских потерь, десять немецких. Соотношение скверное.

— Радары работают?

— Работают. Засекают налёты, передают координаты, истребители поднимаются заранее. Немцы удивлены. Не понимают, как мы их встречаем в воздухе каждый раз.

— Пусть не понимают. Дальше?

— Партизаны. Донесения с мест — за три дня шестнадцать диверсий. Взорван мост под Слуцком, немецкий эшелон задержан на восемь часов. Подожжён склад горючего в Залесье, уничтожено двести бочек бензина. Перерезан телефонный кабель на трёх участках. Мелочь, но регулярно.

Тимошенко усмехнулся.

— Тайники работают.

Павлов кивнул.

— Немцы нервничают. Ловят, расстреливают заложников. Но партизаны из леса, не поймаешь.

— Пусть нервничают, — сказал Тимошенко.

Он встал из-за стола, впервые за несколько часов и подошёл к окну. Ноги затекли, и он постоял, переминаясь, пока кровь не вернулась. Внизу, на площади перед штабом, стоял грузовик с откинутым бортом: солдаты грузили ящики, передавая их по цепочке, молча и быстро. Эвакуация документов. Рано или поздно штаб придётся переносить на восток.

Совещание продолжалось ещё два часа. Разбирали каждое направление, каждую дивизию, каждый узел обороны. Северное — немцы обходят Полоцк, идут к Витебску, темп медленный, тридцать километров в сутки. Южное — Барановичи держатся, немцы штурмуют, несут потери; город важен как железнодорожный узел, если возьмут — снабжение их улучшится, а этого допускать нельзя. Центральное — прямо на Минск, главный удар, темп выше, сто сорок километров за три дня. До Минска ещё сто сорок. Четыре дня пути, если темп сохранят. Шесть, если замедлятся.

— Укрепления вокруг Минска готовы? — спросил Тимошенко, хотя знал ответ. Спрашивал для Павлова — тому нужно было услышать, что город не беззащитен.

Климовских кивнул.

— Три линии обороны. Первая в тридцати километрах, вторая в пятнадцати, третья по окраинам. Окопы, противотанковые рвы, огневые точки. Население помогает — копают, таскают, эвакуируются параллельно.

— Гарнизон?

— Двадцать тысяч в самом городе. Ещё тридцать на подступах. Артиллерия, танки, авиация на аэродромах в тылу.

— Хватит на неделю?

— Если резервы подойдут, да. Если нет — дня три-четыре. Но насколько я знаю сейчас все доступные силы втянуты в бои.

— Резервы подойдут. Уже выдвигаются.

Павлов, до сих пор молчавший, потёр лицо ладонями — медленно, сверху вниз, как будто пытался стереть усталость — и спросил:

— Семён Константинович, а сколько мы реально продержим Минск? Когда немцы подойдут.

Тимошенко не стал отвечать сразу. Посмотрел на карту, на цифры, нацарапанные карандашом на полях, на концентрические круги вокруг города. Подумал о резервах, о снабжении, об авиации. О людях, которых он знал по именам и которые сейчас копали окопы в тридцати километрах отсюда.

— Десять дней. Может, двенадцать. При условии, что резервы вовремя, снабжение работает, авиация прикрывает. Если что-то сломается, то само собой меньше.

— В Москве знают?

— Знают. Сталин сказал — держите как можно дольше, но армию сохраняйте.

Телефон снова зазвонил. Московский.

— Нарком Тимошенко.

— Товарищ нарком, Москва на связи. Товарищ Сталин.

— Соединяйте.

Щелчок. Секунда тишины, за которую Тимошенко успел выпрямиться в кресле, хотя Сталин не мог его видеть.

— Семён Константинович.

— Слушаю, Иосиф Виссарионович.

— Обстановка на фронте?

Тимошенко доложил коротко — Брест, Гродно, Минск, направления, темп, потери. Говорил чётко, без лишних слов, так, как привык докладывать Сталину: факты, цифры, оценки. Сталин слушал молча, не перебивая, и Тимошенко знал, что на том конце провода он сидит с трубкой у уха, и, может быть, делает пометки в блокноте тем коротким, жёстким почерком, который невозможно было прочитать никому, кроме Поскрёбышева.

— Минск удержим? — спросил Сталин, когда он закончил.

— Когда немцы подойдут — дней десять продержим. Может, двенадцать.

— Достаточно. Резервы подходят, ещё двадцать дивизий к концу недели будут. Как вам новое оружие?

— РПГ и карабины. Донесения с мест — работает отлично. Где есть — танки жгут, пехоту косят.

— Мало?

— Мало. Но нового оружия всегда мало.

— Производство наращивается. Не обещаю что вы получите его в первую очередь, но вы в приоритете.

Сталин помолчал. Тимошенко ждал — он знал эти паузы, знал, что за ними всегда следует вопрос, ради которого Сталин и звонил.

— Семён Константинович. Немцы идут медленнее, чем планировали?

— Да. По нашим расчётам, они должны были к третьему дню быть в ста километрах от Минска. Они в ста сорока. Сорок километров отставания. День-полтора задержки. К Минску позже подойдут, чем планировали.

Тимошенко услышал, как Сталин выдохнул — тихо, почти неслышно, но линия была хорошая, и он различил этот звук.

— Держите Минск как можно дольше. Потом