Роковой год - Роман Смирнов

так, как только жёны умеют смотреть: одним взглядом понять, жив ли, цел ли, не сломалось ли что-то внутри. Он не знал, что она увидела. Не спросила. Поставила котелок, отошла.

Есть не стал. Лёг на лапник в землянке, закрыл глаза и уснул мгновенно — как засыпает зверь после охоты: глубоко, тяжело, без снов. Проснулся к вечеру. Тело ныло, привычная усталость, с которой мышцы давно научились жить. Вылез из землянки, сел у костра. Костёр маленький, бездымный — Григорьев научил разводить такой, чтобы не заметили с воздуха. Грел руки, хотя было не холодно. Привычка. Огонь успокаивает.

Григорьев варил что-то в котелке. Крупа, вода, соль — всё, что было. Вчера Степан принёс картошки.

— Как? — спросил Григорьев, не поднимая глаз от котелка.

— Нормально. Спал.

— Сны были?

— Не помню.

— Хорошо. Значит, совесть чиста.

Иван не ответил. Совесть чиста или нет он и сам не знал, и не был уверен, что хочет знать. Война. Но слово «правильно» было каким-то тусклым, неточным, как стёртая монета — вроде есть, а что на ней написано, не разберёшь.

Глава 40

Тыл

Станок гудел. Ровно, монотонно, на одной ноте как гудит высоковольтная линия над полем, как гудит шмель в банке. Симонов слышал этот звук третьи сутки и уже не отличал его от тишины. Звук стал частью его, как стало частью всё остальное — вибрация в пальцах, металлическая пыль на губах, запах машинного масла, въевшийся в кожу так глубоко, что никакое мыло не брало.

Семнадцатая деталь за смену. Затворная группа, третья операция — проточка паза, допуск две сотки. Резец шёл по металлу с тихим визгом, и стружка сворачивалась голубой спиралью, и Симонов смотрел на неё и видел в этой спирали то, чего не видел никто другой на заводе: карабин. Готовый, собранный, с деревянным прикладом, пахнущий оружейным маслом. Его деталь станет частью затвора, затвор — частью карабина, карабин окажется в руках солдата, которого он никогда не увидит, и солдат этот выстрелит, и, может быть, попадёт, и, может быть, выживет. Может быть. Слишком много «может быть» для одной детали. Но других деталей у него не было.

Ковров. Завод номер два. Военный заказ — карабины СКС, сколько успеют. Директор Громов объявил на третий день войны: круглосуточно, три смены, выходных нет. Никто не спорил. С фронта пришло донесение — карабины работают, бойцы хвалят. Два слова — «бойцы хвалят» — и этих двух слов хватило, чтобы цех перестал уходить домой.

Руки тряслись. Не от страха — от усталости. Третьи сутки у станка, с перерывами только на еду и на уборную, и тело его, привыкшее к тяжёлой работе, начинало сдавать. Глаза слипались, и он моргал часто, зло, заставляя их открываться. Пальцы, державшие резец, были негнущимися, как деревянные, и он разминал их свободной рукой, сжимая и разжимая, сжимая и разжимая. Семнадцать деталей это два карабина. За трое суток шесть карабинов. Мало. Страшно мало. Но больше одному человеку на одном станке не сделать.

Катя пришла в обед. Жена двадцать восемь лет, невысокая, круглолицая, с тёмными кругами под глазами, которых неделю назад не было. Принесла котелок с кашей и термос с чаем каждый день, в одно и то же время, как будто это могло что-то исправить, как будто каша и чай были лекарством от войны.

(Первый термос появился в 1904 году в Германии. Его создателем считается Рейнгольд Бургер — ученик шотландского физика и химика Джеймса Дьюара.)

— Сергей, ты не спишь третий день.

— Работаю.

— Упадёшь.

— Не упаду.

Она поставила котелок на верстак — на единственное чистое место, среди стружки и масла — и посмотрела на него долго. Тем взглядом, которым жёны смотрят на мужей, когда понимают, что спорить бесполезно, и когда любовь мешается с раздражением, и когда хочется одновременно обнять и ударить.

— Сергей, ты себя загонишь.

— Не загоню. С фронта пишут — карабины нужны. Каждый на вес золота.

Катя кивнула. Не потому что согласилась — потому что поняла: не переспорит. Ушла, и он проводил её глазами, и подумал, что надо бы сказать ей что-нибудь хорошее, что-нибудь не про войну и не про карабины, — но не сказал, потому что ничего хорошего в голове не было.

Ел не глядя, машинально — ложка в рот, жевать, глотать, повторить. Каша остыла, но была съедобной, и этого хватало. Чай горячий, сладкий — Катя клала три ложки сахара, хотя сахар кончался и доставать его становилось всё труднее. Доел, вернулся к станку. Включил. Визг резца по металлу, стружка, деталь. Следующая.

Громов зашёл к вечеру.

— Сергей Гаврилович, сколько готово?

— Семнадцать деталей за смену. Это на два карабина.

— Мало.

— Знаю. Оснастка одна, больше не могу.

— Нужно больше. С фронта требуют. — Громов помолчал.

— Понимаю. Но физически больше не могу. Станок один, руки одни.

Громов кивнул. Он не спорил — потому что спорить было не о чем. Физика. Один человек, один станок, двадцать четыре часа в сутках. Законы природы не отменяются военным приказом.

— Ещё трёх токарей поставлю. Обучите?

— Обучу. Неделя нужна минимум.

— Обучайте. Времени нет, но делайте как можете.

Громов ушёл. Симонов работал дальше — ещё пять деталей до конца смены. Успеет. Должен успеть. Каждая деталь — это часть карабина, каждый карабин это солдат, который стреляет вместо того, чтобы перезаряжать, каждый выстрел — это, может быть, жизнь. Длинная цепочка, в которой его звено самое первое.

В полночь пришёл сменщик. Петька — восемнадцать лет, месяц на заводе.

— Сергей Гаврилович, я вас сменю.

— Нет. Доделаю эту, потом уйду.

Петька не стал спорить.

Доточил деталь. Осмотрел — придирчиво, по привычке, хотя глаза уже плохо видели от усталости. Положил в ящик. Выключил станок, и тишина навалилась — оглушающая, звенящая, и в этой тишине он услышал, как бьётся его собственное сердце, и удивился, что оно ещё бьётся.

Снял спецовку, повесил на гвоздь. Шёл домой пешком, пятнадцать минут по пустым улицам. Затемнение — фонари не горели, окна чёрные, и город лежал в темноте, как зверь, затаившийся в норе. Только звёзды, и луна, и его шаги по деревянному тротуару — гулкие, одинокие.

Дом — деревянный, одноэтажный, с палисадником, в котором Катя выращивала георгины. Георгины цвели и сейчас, но никто на них не смотрел. Катя не спала, ждала — он видел свет в окне кухни, приглушённый, жёлтый. Разогрела ужин. Он ел молча, и она сидела напротив, молча, и они молчали вместе, и это молчание было