Роковой год - Роман Смирнов

Шли ещё три часа. К мосту вышли в сумерках — измотанные, мокрые, голодные. Иван вёл их через трясину, которую знал с детства, здесь он когда-то собирал клюкву с бабкой, и бабка показывала, где ступать: вон на ту кочку, потом на ту, потом через корень, и не вздумай ступить левее — засосёт. Бабка умерла двадцать лет назад, а кочки остались. Иван ступал на них уверенно, как на ступеньки лестницы, и остальные шли за ним след в след, и трясина чавкала под ногами, но не затягивала к себе.

Мост. Деревянный, крепкий, через речку Случь — неширокую, метров пятнадцать, но глубокую, с быстрым течением и илистым дном. Мост был важный: по нему шли немецкие колонны — грузовики, бронетранспортёры, иногда танки. Днём Иван видел, как по нему прошла колонна в сорок машин — бензовозы, крытые фургоны, легковушки с офицерами. Снабжение. Кровь немецкой армии. Перережь артерию и рука отсохнет.

Охрана была серьёзнее, чем на складе в Залесье. Четыре солдата — два на этом берегу, два на том. Пулемётное гнездо на дальнем берегу, мешки с песком, ствол торчит. И прожектор на столбе, который включали каждые пятнадцать минут и водили лучом по воде, по берегу, по лесу. Пятнадцать минут темноты, потом луч, слепящий, белый, безжалостный. Потом опять темнота. Пятнадцать минут.

Григорьев лежал рядом с Иваном в овраге и смотрел. Считал. Прикидывал.

— Плохо, — сказал он наконец. — Пулемёт на том берегу. Если стрелять начнут, то не уйдём.

— А если не начнут?

— Часовых снять тихо может получиться.

Иван думал. Смотрел на мост, на часовых, на прожектор. Думал как охотник, который видит зверя и прикидывает: откуда подойти, как не спугнуть, куда бить.

— Прожектор, — сказал он. — Если вырубить пока разберутся, пока починят, минут десять будет.

— Вырубить как?

— Перерезать провод. Он идёт по столбу, оттуда к генератору в будке у моста. Я видел днём. Провод открытый, по воздуху.

— Хорошо. План такой: Фёдор перережет провод. Иван и Степан часовых на этом берегу. Я с Петькой и Михайлом к мосту, минируем опоры. Василий прикрытие, стреляет только если совсем прижмёт. На всё десять минут. Уходим оврагом.

Полночь. Луна зашла, темнота густая. Прожектор вспыхнул, провёл лучом — раз, два, — погас. Пятнадцать минут. Фёдор пополз к столбу. Иван видел его силуэт у столба — тёмная фигурка, прижавшаяся к дереву. Провод толстый, армированный, но Фёдор резал его кусачками, которые принёс из дома. Щёлк. Тихий, но в ночной тишине громкий, как выстрел. Иван замер. Часовые не заметили. Один курил, второй стоял, привалившись к перилам моста.

Прожектор должен был вспыхнуть через двенадцать минут. Теперь не вспыхнет. Иван поднялся. Тело слушалось — привычно, точно, без лишних движений. Нож в правой руке. Степан рядом. Шли к мосту, пригнувшись, быстро. Время. Десять минут. Девять.

Часовой у моста тот, что курил их услышал. Или почувствовал. Повернулся, открыл рот не крикнуть, просто сказать «кто тут?» — и Иван вошёл в него, как волна входит в берег. Левая рука на рот — привычное движение, отработанное, страшное. Правая нож. Немец захрипел, дёрнулся. Папироса упала и зашипела в мокрой траве. Иван держал. Держал, пока не затих. Тяжёлый, обмякший, тёплый ещё. Второй раз в жизни. Легче? Нет. Не легче. Привычнее. И это было хуже, чем если бы было тяжелее.

Степан снял второго у перил. Тот успел повернуться, увидел на секунду, на полсекунды и Степан ударил. Не ножом — кулаком, в висок, с размаху, как бьют по наковальне. Немец упал, не вскрикнув. Степан добил ножом. Быстро, деловито. Как кузнец.

Григорьев с Петькой и Михайлом уже были на мосту. Тол под опоры, двумя зарядами. Детонаторы. Шнур. Григорьев работал точно, быстро, экономно. Петька подавал шашки. На том берегу тишина. Пулемётчики не проснулись. Темнота, ночь, тишина, зачем просыпаться?

Шнур. Григорьев проверил соединения. Кивнул.

— Зажигай.

Петька чиркнул спичкой. Руки тряслись, спичка погасла. Вторая тоже. Третья загорелась. Шнур занялся. Три минуты.

— Уходим. Оврагом. Бегом.

Бежали. Овраг был узкий, скользкий, и Иван бежал первым, он знал каждый камень, каждый поворот. За ним остальные, тяжело, спотыкаясь. Двести метров. Триста.

Рвануло. Двойной удар, два заряда сработали с интервалом в секунду. Грохот, от которого заложило уши. Иван обернулся мост стоял косо, одна опора выбита, настил провис. Потом вторая опора подломилась медленно, нехотя, как подламывается колено у уставшего человека, и мост рухнул в воду.

— Бегом! — крикнул Григорьев. — Не останавливаться!

Бежали. Овраг кончился, начался лес. Здесь пули не достанут. Но пулемёт не замолкал, и к нему присоединились винтовки, и кто-то пустил ракету, повисшую в небе мёртвым глазом, и лес на мгновение осветился, и тени заметались между стволами.

И тут же впереди, из темноты, из леса, оттуда, откуда не ждали автоматная очередь. Короткая, хлёсткая, близкая. Иван упал инстинктивно, лицом в хвою, и почувствовал, как пули прошли над ним, над самой спиной, и ветка, срезанная пулей, упала ему на затылок.

Патруль. Тот самый, чьи следы они видели утром. Немцы ждали. Не здесь, у тропы, но услышали взрыв и пошли на звук, и вышли прямо на них.

Бой в лесу ночью — это не бой. Это хаос, мрак, вспышки, крики, и никто не понимает, где свои, где чужие, и стреляют на звук, на вспышку, на движение. Иван перевернулся на спину, вскинул трофейный автомат, который Григорьев дал ему неделю назад и из которого он стрелял три раза в жизни, включая этот. Нажал на спуск. Автомат дёрнулся, выплюнул огонь, и отдача была непривычной не как у винтовки, мягче, но злее, и пули уходили куда-то в темноту, и попал ли он не знал.

Вспышка справа, Степан стрелял из винтовки, лёжа за стволом ели. Один выстрел, второй. Кто-то закричал — по-немецки, коротко, как от удивления.

Слева Григорьев. Автомат, короткие очереди, прицельные. Он стрелял, перекатывался, стрелял снова.

А потом крик. Русский, молодой, высокий — и оборвался. Петька. Иван повернул голову, в свете ракеты, которая всё ещё догорала, висела в небе, он увидел Петьку. Лежал на спине, руки раскинуты. Пуля в голову.

Михайло стрелял откуда-то из-за дерева частые выстрелы, нервные. Потом стон. Долгий, тяжёлый, животный. Михайло.

— Михайло! — крикнул Иван.

— Живой… В живот попали…

Живот. Иван знал, что значит «в живот». Знал по охотничьему опыту: зверь, раненный в живот, ещё живёт час, два, иногда до утра. Мучается, но живёт. Человек так же.

Григорьев бросил гранату — РГД, с длинной ручкой. Взрыв. Крики на немецком. Потом тишина.