Ревизия - Денис Старый

Составлял законы, например готовил отмену внутренних таможен, объявил безоговорочную государственную монополию на алкоголь, обложил большой податью табак. Нечего привыкать в куреву! Ну а хочешь? Плати… много плати.

— Я рад вас снова видеть, Мария Дмитриевна, — приветствовал я Кантемир вечером.

Высплюсь ли я когда? Уж больно умная и красивая мне попалась собеседница. Еще бы с ней не только говорить. Но… рисковать пока не буду.

* * *

Петропавловская крепость.

10 февраля 1725 года.

Капли ледяной воды мерно, словно отсчитывая секунды чужой жизни, разбивались о каменный пол. Я шагнул в полосу тусклого желтоватого света, падающего от засмоленного факела на стене, и моя огромная тень накрыла сжавшуюся фигуру узника.

— Как вам наше русское гостеприимство, сэр Кардиган? — мой голос прозвучал гулко, с тяжелой, почти осязаемой издевкой, отразившись от влажных сводов каземата Петропавловской крепости.

Передо мной на цепях полусидел человек изломанный, помятый, но до конца не уничтоженный. Его некогда щегольской камзол превратился в грязные, смердящие потом и кровью лохмотья, светлые волосы сбились в колтун. И все же в его сгорбленной позе читалось упрямое, почти животное мужество человека, принявшего свою судьбу.

Удивительно, но заплечных дел мастерам пришлось попотеть и потратить немало времени, прежде чем этот крепкий орешек выдал хоть что-то вразумительное и подтвердил показания, выбитые из моей бывшей служанки и Матрены Балк.

К слову, мадам Балк на допросах «пела» так заливисто и красиво, выстраивая столь стройные и детальные сюжеты, что, читая протоколы, я всерьез задавался вопросом: то ли у моего следователя внезапно прорезался выдающийся литературный дар, то ли сама Матрена поняла, что Господь готовил ее к карьере романистки, а она по глупости свернула не на ту дорожку.

Но… не досуг. Казнь ее состоится, как и Ушакова, как и Евдокии. И все потому, что они не так и нужны мне для будущих свершений. А Остреман, когда получил всю волю, выложил такой компромат на Ушакова, тут же добавил бензинчику в огонь и Девиер, у которого так же было не мало порочащих Ушакова бумаг. Вот и будет доказательство, что неприкасаемых нет. Хотя Меншиков… Но люди уверены, что для Данилыча лучше смерть, чем у него забрали серебро и золото.

Англичанин медленно поднял голову. В свете факела блеснули его воспаленные глаза. Он сглотнул вязкую слюну и попытался расправить плечи.

— Вы знаете… — голос его скрипел, как несмазанная телега. — Русское гостеприимство мало чем отличается от английского. Или голландского. Но у меня есть стойкое ощущение, Ваше Величество, что со мной вы были… еще деликатны. Главные пыточные инструменты так и не пошли в ход, и каленым железом меня не жгли. Хотя ваши псы этим весьма красочно угрожали.

— Ну же, Эдвард, не обижайте моих людей. Они английского не знают, но чуют, когда о них говорят плохо. И да… мы были деликатны с вами. И это не потому, что не умеем… — я усмехнулся. — Знаете, а у меня ростки бамбука есть.

Англичанин не понял, состроил недоуменное лицо.

— Не знаете… Есть возможность просветиться и испытать. Но я пока вам, так, для фантазии, расскажу. Бамбук — это дерево… трава на самом деле, но толстая, как сильный куст. Прямой, острый. И растет по дюйму, или больше, в день. И представьте, что сидите вы на ростке бамбука… день, два…

Даже в полутьме я удовлетворенно увидел, как англичанин сглотнул ком в горле. Хорошо, умеет образно мыслить. Тоже нашему делу на пользу.

За моей спиной тяжело грохнули кованые сапоги гренадера — он внес массивный деревянный стул и со стуком опустил его на каменный пол. Я не стал строить из себя железного истукана и с облегчением опустился на жесткое сиденье. Полдня на ногах давали о себе знать, гудели колени. Да и психологически сидеть перед стоящим на коленях или скорчившимся врагом — это классика подавления. Да и царю престало сидеть. Вон, пусть Эдвард стоит и о бамбуке думает. В Англии нынче не те противоестественные явления, чтобы думать о такой казни, как о приятном, пусть и всего какое-то время.

— Но я и с добром. Не все же говорить о казнях… могу еще вам после рассказать не менее интересные и медленные способы умерщвления. А сперва… — я хлопнул в ладоши.

А затем в сыром, пропахшем плесенью каземате началось настоящее представление.

Дверь камеры распахнулась шире, и внутрь бесшумными тенями скользнули слуги. В камере не было ничего, кроме грубой дощатой лавки, на которой спал узник. И именно на эту грязную, истертую древесину они начали методично, пусть и скатерку постелив, с ледяным спокойствием выставлять еду.

Серебряные блюда тихо звякали. На лавку легли истекающий горячим соком кусок запеченного мяса от которого поднимался густой парок, ломоть свежайшего, с хрустящей корочкой хлеба, пузатая бутыль рубинового вина и кувшин со сладкой водой. Еда была незамысловатой, но в декорациях пыточной камеры она выглядела как галлюцинация.

Кардиган осекся на полуслове. Я с садистским интересом наблюдал, как у него сперло дыхание. Все его аристократическое самообладание мгновенно испарилось. Он забыл, о чем говорил, забыл, перед кем сидит. Его ноздри хищно, по-звериному раздувались, втягивая сумасшедший аромат жареного мяса, несовместимый со смрадом каземата. А ведь я еще велел, чтобы пахучие травы и специи использовались при приготовлени блюд. Аромат стоял такой, что я, сытый есть захотел.

Глаза англичанина расширились, приковавшись к вину, руки мелко и жалко затряслись в кандалах.

— Позвольте… — он с трудом оторвал взгляд от хлеба и посмотрел на меня, облизнув пересохшие, потрескавшиеся губы. Голос его дрогнул. — Позвольте, Ваше Величество, забрать мне мои слова про то, что русские не умеют быть гостеприимными. Я просто не распознал, что ваши пытки куда грациознее и извращеннее. Не кормить меня столько времени, давать воды ровно столько, чтобы я не сдох от обезвоживания… а теперь принести сюда всё это. Вы хотите, чтобы эти ароматы свели меня с ума?

Я молча смотрел на него. Уверен: если бы он внутренне не смирился с тем, что его судьба предрешена, если бы не решил, что царь спустился в подземелье лишь для того, чтобы напоследок насладиться его агонией, — он вряд ли осмелился бы разговаривать со мной в таком дерзком тоне.

В его логике всё было верно. Разве может такой жесткий правитель, каким был и остается Петр Великий, простить покушение на свою жизнь? Конечно, нет. Вот только и прилюдная казнь с отрубанием головы или колесованием сейчас политически невыгодна.

Пусть этот Кардиган по сути своей — обычный авантюрист, и, как показали допросы, работает он скорее