Первоклассная ворона - Карина Вран

— Да, — односложно ответила.

Сама думала о последствиях для родственников не более часа назад.

— Знаю, каких строгих принципов ты придерживаешься, моя хорошая, — тщательно нанизывала слова, как бусины на нить, мамочка. — Но с учетом обстоятельств… Истина принесет страдания. Люди порой бывают очень жестоки. Семье соучастника поджога не дадут жить мирно. Не после сегодняшнего.

— Я понимаю, — мой голос шелестит, как сухая трава на ветру. — Молчание — золото, да?

— Для будущего этих людей — да, — печально сказала Мэйхуа. — Речь уже не только о твоей репутации. Речь о том, что пользы от правды будет меньше, чем вреда. Мы не оставим их наедине с горем. Для всего мира господин Чан уйдет — героем. Его сын сможет им гордиться. А-Ли, если ты не согласна, сделаем по-твоему. Мама не будет давить. Но тебе следует смотреть на картину широко.

— Ложь во благо, — медленно проговорила я. — Ложь во спасение… Мы не станем говорить плохо об усопшем. И позаботимся о семье господина Чана. Да?

— Да, милая, да, — притянула меня к себе мамочка.

— В больнице ведь нет камер? — встрепенулась эта ворона.

Если уж решили молчать, то нужно позаботиться обо всем.

— Что ты, — поспешила уверить меня Мэйхуа. — В одноместной частной палате это строго запрещено.

Так я и ехала, зарывшись в мамины объятия, до припортового района. Горло саднило: или от испарений с пожарища, или от понимания, что сын господина Чана никогда больше не сможет обнять отца.

Как же горько!

Несравнимо с тем, что испытают члены его семьи…

От набережной пахло морем. А ещё рыбой, причем не только свежей. Нужный дом стоял не у самой воды, нам пришлось попетлять. Перила узкой лестницы — подъем из ниоткуда в никуда, с обеих сторон дома. Где фасады, там окна, где окна, там развешенное белье. Чьи-то простыни и труселя трепыхались и похлопывали на соленом ветру.

Ветер, проходя между двух близких бетонных коробок, словно сбивался с пути. Начинал метаться туда-сюда.

Ветру здесь тесно. Он ищет свободу…

От его суетливых метаний влажное белье то раздувало парусами (или флагами?), то хлестко лупило о стены.

Застиранные штанины темно-зеленых спортивок рванулись ко мне щупальцами подводного монстра. Не дотянулись, но запомнились.

Стены тоже зеленые. Были когда-то: фасады давно облупились. Цвет, как у застоялой воды. А выщербины — клочья морской пены.

Внутри дом пах плесенью да той же стоялой водой. И разномастными благовониями вперемешку с запахами еды.

Коридор — как в моем сценарии для встречи Мэй и Т-1000. Узкий, бывше-розовый, весь в проводах. Хоть прям тут и снимай эту сцену.

Эта ворона вздрогнула, когда увидела в коридоре реальную девочку, что тут живет. Она — при виде таких «гладких», прилично одетых нас — мгновенно застеснялась. Сжалась, боясь поднимать взгляд.

Дети трущоб рано узнают, что богатые люди в их халупе — не к добру.

Я же впитывала: «наша» Мэй живет не в такой нищете, но для погружения в роль это всё пригодится.

Мы долго стучали в нужную дверь.

Со скрипом старой джонки еле-еле приотворилась она, а в узком проеме блеснул черный испуганный глаз.

Ёкнуло сердце. Сынок сторожа Чана? Года три ему, кажется… И уже сирота.

Резь в горле стала нестерпимой.

Мама попросила «водителя» Цуна остаться снаружи. Те, к кому мы пришли, не опасны. Сегодня он с нами был один, потому как Шу познавала для себя новую грань работы на семью Ли — роль нянечки. Тащить малышонка на пепелище, чтобы он испарениями надышался? Невозможно. И не поехать нельзя.

Компромисс — Шу за няньку. В номере. Мы с Мэйхуа — на выезде.

Обстановку внутри комнатки я не стану описывать. Бедновато, грязновато — этого достаточно.

Мои глаза не отрывались от другого. Округлый животик впустившей нас женщины. Он был заметен и в балахонистом платье.

Будущая новая жизнь.

Причина, по которой глава семьи пошел на сделку с совестью?

Очень может быть.

Это дитя никогда не увидит отца…

Трудную словесную часть взяла на себя Мэйхуа. Спасибо ей за это, я бы не смогла.

Женщина, узнав, почему муж не вернулся домой, схватилась за живот. Из дальнего угла — там устроена постель для лежачей больной — раздался истошный вой.

Сначала они горевали. Затем увидели деньги. Тот конверт, от которого наотрез отказался господин Чан. Мама забрала его из палаты — мало ли, в суматохе всякое случается. Убрала в сумку, когда стало известно об исходе операции.

Для того, чтобы отдать его семье умершего.

Красная бумага полетела на пол, а чек и наличные жена Чана разложила на столе. Принялась наскоро пересчитывать, шевеля губами.

Наконец она подняла взгляд от денег.

Темные глаза, минуту назад полные горя и слез, теперь блестели алчностью.

— Этим вы хотите откупиться за то, что довели моего мужа до могилы? — широкие ноздри приплюснутого носа раздувались в такт словам. — Наш единственный кормилец погиб после того, как спасал ваше здание!

— Вы хотите больше денег? — отстраненно произнесла Мэйхуа. — Понимаю. Ваша семья получит справедливую компенсацию.

— Вы только говорите так! — зло закричала больная из угла. — Угробили моего сыночка! Завтра же сбежите на свой материк. Дочка, ты должна подать в суд на эту гнилую контору.

— Верно говорите, матушка, — закивала беременная. — Бедные — не значит, глупые. Мы свои права знаем!

Всё, что было в моих силах — это гладить по голове испугавшегося громких криков пацана.

Отвратительное ощущение потери контроля.

Неужели деньги так страшно меняют людей?

Нет, я верю: это вопит в них инстинкт выживания. Без господина Чана все обитатели комнатушки, включая не рожденного ещё малыша, обречены на жалкое существование.

Они лишь ищут способ спастись. Так, как умеют.

— Сядьте, — холодно сказала мама.

— Не указывайте…

— Сядьте! — повторила с нажимом Мэйхуа. — И послушайте кое-что.

Из аккуратной дизайнерской сумочки мать моя извлекла диктофон. Черный. Глянцевый. Опасный.

Одно нажатие кнопки — и в этих стенах звучит голос кормильца семьи.

«Мне нужны были деньги. Очень нужны. Сказали, что никто не пострадает… А потом — та фигура в дыму. Ответственность была бы на мне…»

Здесь Мэйхуа остановила запись.