Небесный этюд - Слава Лунич

Про институт он завёл ещё в августе, и с тех пор институт у него подрос: летом хватало просто инженера, к осени стало нужно моторного, а теперь — обязательно с общежитием, чтоб не искать угол.

Почта пришла третьего, к обеду.

Гуреев раздавал у КП с ящика, по своей привычке выкликая фамилию дважды: один раз громко, второй — когда человек уже подходил и протягивал руку. Мне были два треугольника из Рязани, оба от матери Соколова, оба с одинаковым началом и разными новостями внутри. Ерёме — конверт с уголком. Кузьмину — открытка от жены, которую он читал стоя и не отходя.

Петру не было ничего.

Он ждал в общей куче до последнего, потом отошёл к стоянке и стал возиться с чехлом, который и без него лежал как надо.

Первое письмо в Моршанск он отправил восьмого сентября, из госпиталя. Второе — на другой день, на старый номер полевой почты. Третье он написал уже здесь, в конце октября, и надписывал я, потому что мелко у него по-прежнему не выходило.

Пятого нас подняли на прикрытие корректировщика.

Су-2 пришёл с левого берега, один, тихоходный, с наблюдателем в задней кабине, и лётчик у него был из тех, кто разговаривает в эфире, как диктор.

— Прикрытие, я «Сорок восьмой». Работаю по квадрату. Прошу не мешать.

— Не помешаем, — отозвался Голубь. — Ты только не гуляй за реку.

— Я по заявке гуляю.

Работа эта была нудная до зубной боли.

Корректировщик ходит над своим квадратом кругами на трёх-четырёх тысячах, и висит там столько, сколько батарее нужно, чтоб положить снаряды. Двадцать минут, сорок, час. А мы над ним и вокруг него, и всё это время нельзя ни уйти вверх на нормальную высоту, ни разогнаться, потому что оторвёшься — и на обратном круге его снимут.

Мы ходили парами в два яруса. Мы с Голубем ниже и по солнцу, Пётр с Гавриловым выше.

Зенитки взялись за него на третьем круге.

Разрывы легли сначала позади, чёрные, с рыжей серединой, потом одна вышла близко, и Су-2 качнуло. Он выправился и пошёл дальше по кругу, не меняя ни высоты, ни скорости, потому что менять ему было нельзя: наблюдатель считал.

— «Сорок восьмой», отвернул бы.

— Не могу. Три залпа осталось.

Мессеры пришли на пятьдесят второй минуте.

Их было четыре, и шли они низом, вдоль балки, тенями по стерне, рассчитывая подобраться под брюхо. Увидел их Гаврилов и заорал так, что в наушниках защёлкало.

— Внизу! Слева внизу четыре!

— Не ори, — Пётр отозвался ровно. — Вижу четыре, идут низом. Беру ведущую пару.

— Бери. — Голубь уже разворачивал. — Сокол, за мной вниз, отсекаем вторую.

Мы свалились на них с полутора тысяч.

Ла-5 в пикировании набирает быстро, и приборная доска дрожит крупнее, чем на ЛаГГе, и в ушах давит. Я держался за Голубем справа сзади и считал, как считал теперь всегда: у меня в кольце прицела сидела чужая машина и росла, и я знал, на каком размахе я нажму.

Немцы нас увидели поздно.

Ведомый второй пары шарахнулся вправо и вниз, ведущий — вверх и через плоскость, и Голубь пошёл за ведущим, а я остался на ведомом, потому что бросать своего вниз я не собирался.

Он был метрах в трёхстах и уходил в разворот со снижением. Я довернул и подождал.

Триста. Двести пятьдесят. Двести.

Обе пушки у оси дали короткую, и очередь легла по фюзеляжу от кабины к хвосту. Я видел, как посыпалось с плоскости, как отлетел кусок фонаря, и как он завалился на крыло и пошёл вниз уже не по-лётному, а тем самым мёртвым переворотом, после которого не выводят.

Пётр держал ведущую пару на вертикали и не пускал её к корректировщику: он их выманивал вверх, они шли, и на третьем заходе один не выдержал и свалился в срыв.

— Гаврилов, не отставай!

— Держусь!

Су-два всё это время ходил кругами и не сбился ни разу.

Он ушёл только тогда, когда отработал, и в эфире всё тем же дикторским голосом объявил, что задача выполнена и что он благодарит прикрытие.

— Благодарит он, — буркнул Голубь. — Ты у себя запиши, что тебя четверо час караулили.

— Записано.

Сели мы на остатках. У меня в баках оставалось столько, что Кондрат, сунув щуп, посмотрел на меня и ничего не спросил.

Седьмого была годовщина.

Двадцать пять лет Октябрю, и это готовилось за неделю: Гуреев вывесил на КП боевой листок, я нарисовал ему в шапку машину в наборе и красную полосу, а буквы он выводил сам.

Погода стала нелётной с вечера шестого. Низкая сплошная облачность, морось.

С утра построились. Батя читал приказ, потом Гуреев говорил доклад — минут двадцать, и в докладе у него было про фронт, про тыл, про то, что немец под Сталинградом увяз и никуда дальше не пойдёт.

— …и вот в этих условиях, товарищи, наша с вами задача…

Стояли мы в новых меховых куртках, в унтах, и было тепло, и Ерёма рядом со мной начал клевать носом на пятнадцатой минуте.

А после обеда пришли посылки.

Их привезли на полуторке, четырнадцать мешков, и разбирали во второй землянке, где просторнее, и разбор этот занял весь остаток дня.

В мешках лежало вперемешку. Кисеты, вышитые и невышитые. Варежки с двумя пальцами, вязаные, разных размеров и разного качества. Носки. Носовые платки, обмётанные по краю. Мыло. Табак в бумажных пакетиках, махорка, папиросы россыпью в кисетах. Две банки повидла, которые Спиридоныч тут же забрал к себе, обещав пустить в дело завтра. Печенье. Пряники, про которые все уже знали, что их надо мочить.

И письма.

Письма были почти в каждой второй посылке, и вот их-то читали вслух.

— «Дорогой боец! Мы, ученики пятого класса «Б» Оренбургской…» — Ерёма запнулся. — Чкаловской. Тут поправлено.

— Читай дальше.

— «…шлём тебе эти варежки, которые мы вязали сами под руководством Анны Петровны. Бей фашистов, а мы будем хорошо учиться». И подписи. Тут двадцать шесть подписей.

— Двадцать шесть, — сказал Кузьмин, взял варежки, вывернул и посмотрел изнанку. — А вязали двое. Ну, трое.

Мне досталась пара носков и письмо в отдельном конверте.

Письмо было не от класса. Писала девушка, и звали её Шура, и работала она в Чкалове на швейной, и почерк у неё был прямой и крупный. Она писала, что вяжет плохо, а шьёт хорошо, и