Небесный этюд - Слава Лунич

Бабушка родилась когда? Если бы я помнил год, я бы всё посчитал за минуту. Я бы знал, дожила Маша до сорок пятого или нет, была ли она вообще той самой Машей. Но года я не помнил. Помнил, что бабушке было под восемьдесят, помнил, что юбилей ей справляли в кафе на набережной и что там было шумно, а сколько именно стукнуло — не помню.

Гуреев взялся за это на другой день, и взялся всерьёз.

Он усадил Петра у себя за столом, вытянул из него всё — фамилию, имя, отчество, год, откуда призывалась, где училась, номер полевой почты с ноябрьских писем — и переписал на два листа.

— В политотдел армии пойдёт. Оттуда в санитарное управление. У них учёт.

— Долго ждать?

— Немало. — Гуреев подул на строчку. — Месяц. Может, два. Ты на меня не гляди так, я тебе не почта.

Девятнадцатого нас разбудило в половине восьмого.

Не тревогой. Гулом.

Он пришёл с северо-запада, дальний, сплошной, без отдельных ударов, и был он такой густоты, что подрагивала земля, и с наката в землянке посыпалось. Мы вылезли все, в чём спали. Небо на западе стояло серое и низкое, и в нём ничего не было видно, а гул шёл и шёл, и не кончался ни через десять минут, ни через двадцать. Кондрат замер с чайником в руке.

— Наши?

— Наши.

— А по кому?

— Ясное дело, по ним.

Тумана в то утро было столько, что с одного конца поля не видели другого. Мы не взлетели ни разу — ни мы, ни соседи, и, судя по тишине в небе, никто.

Я знал, что в ноябре начнётся, потому что этим кончалась целая страница в учебнике, на которой разглядывал стрелки на карте. Они шли навстречу друг другу и смыкались.

Гуреев вывесил сводку в полдень, и в сводке не было ничего, кроме привычного «упорные бои». О том, что случилось утром, там не было ни слова, и это было понятнее любых слов.

Вечером в землянке было душно и тесно, потому что набилось больше обычного.

Никто не расходился. Сидели, курили, слушали, как за накатом идёт всё тот же гул, только тише и дальше, и говорили про него так, будто он мог обидеться.

— Прорвали, — уверенно объявил Ерёма. — Точно говорю, прорвали.

— Ты почём знаешь.

— А чего тут знать. Стреляют долго — значит, готовят. Готовят — значит, пойдут.

Кузьмин, не поднимая головы, подшивал что-то суровой ниткой.

— В мае тоже стреляли.

— Так то в мае.

— Ты Ерёмин, погоди радоваться. — Он перекусил нитку зубами и посмотрел её на просвет. — Порадуешься, а потом вдвое горше.

Ерёма надулся, полез в свою тетрадку и минут пять сидел над ней, шевеля губами. Потом сунулся ко мне с вопросом, отчего у звезды задний ряд охлаждается хуже переднего, и я, вместо того чтобы ответить, спросил, а сам-то он как думает. Он подумал и ответил почти правильно.

Я в тот вечер съел две порции.

Свою и Петрову, потому что Пётр к котелку не притронулся. Тело у меня к ноябрю обжилось окончательно: ело, сколько дадут, спало за десять минут в любом шуме и мёрзло только там, где было зашито. Спал я в ту ночь без снов, и это при том, что днём слышал, как начинается то, чего в моей прежней жизни было три абзаца и одна карта.

Двадцатого и двадцать первого мы летали мало и низко.

Облачность сидела на трёхстах метрах, к вечеру подмерзало. Ходили парами вдоль своей стороны, ничего не встречали и возвращались с полными боекомплектами. Пётр в эти два дня был ровный и тихий, и Гаврилов при нём ходил на цыпочках.

Один раз он попросился в разведку за реку и получил отказ.

Двадцать второго Гуреев собрал всех у КП и читал сводку вслух.

Там было про успешное наступление северо-западнее и южнее Сталинграда, и дальше шли названия занятых мест, и среди них — Абганерово.

— Абганерово, — повторил Кузьмин. — Мы ж над ним летом ходили.

— Ходили.

— Ну вот. — Он потёр щёку. — Обратно, стало быть, идём.

Гуреев дочитал, свернул листок и объявил заодно, что запрет на полёты за реку с нас снят.

Двадцать третьего дали сопровождение.

Шесть Ли-2 должны были перебросить за Дон боеприпасы, горючее в бочках и людей на площадку, которая ещё третьего дня была немецкой. Площадку взяли, а подвоза по земле не было.

Батя ставил задачу коротко.

— Идут они на трёхстах, со скоростью двести с небольшим. Держаться при них. Не бегать, не гоняться, не отваливать. Первая пара сзади сверху, вторая слева и ниже. Всё.

— Товарищ капитан, а если появятся? — Голубь спросил ровно, для порядка.

— Появятся — отгоняете. Отгоняете, а не преследуете. Ваша задача — довести шесть штук и привести обратно шесть. Не пять. — Батя оглядел нас. — Груз там на полк. Люди там тоже.

Ленты нам набивали с ночи.

Клава сидела под плоскостью на ящике, в двух телогрейках, поставив коробку между колен, и патроны шли у неё как всегда без единой заминки. Рядом горела переноска, подвешенная на проволоке к стойке шасси.

— Бронебойных больше положила.

— Зачем?

— Затем, что у транспортников морду не прикроешь, а тебе от него отгонять. — Она мотнула головой в сторону соседней стоянки. — Ты за тем гляди.

— За кем это?

— Не придуривайся, Меченый.

Я сел на второй ящик и стал подавать ей патроны.

Про то, что Воронов третий день ходит чёрный, знал весь полк, потому что такого не спрячешь. Клава про это ничего не спросила, а вместо этого рассказала, как у неё дома, в Урюпинске, сосед держал голубей и как этих голубей в первую же зиму съели, и сосед потом ходил и всем объяснял, что съели не его, а чужих.

— И что?

— Ничего. Врал. — Она защёлкнула коробку. — Люди, когда им худо, много врут. Ты его не лови на этом.

Взлетели в одиннадцать.

Ли-2 оказались тихоходными до неприличия. Мы не летели, а болтались: держать двести с небольшим на Ла-5 — значит ползти на повышенном шаге, всё время подрабатывать и всё время быть готовым к тому, что скорости у тебя в запасе нет.

Транспортники шли двумя тройками, тесно, почти касаясь. Стрелков у них не было ни у одного.

На трёхстах метрах в кабине стоял тот же жар, что и на высоте, только теперь без всякой пользы: болтало, от земли поддавало снизу, и приходилось всё время держать руку на секторе. Створки я открыл сразу: