Небесный этюд - Слава Лунич

надо не глазами по всему небу, а поворотом головы в одну определённую сторону. Про горб за кабиной, из-за которого назад не видно ничего, и про то, что смотреть назад надо, кладя машину набок. Про кислород. Про то, что в бою орут все и надо научиться слышать сквозь ор одну свою фамилию.

— Понял, товарищ младший лейтенант.

— Меня Николай зовут.

— Понял.

Он записал что-то в книжечку и убрал её в нагрудный, застегнув клапан двумя пальцами.

Двадцать девятого на Тищенко пришла последняя бумага.

Нога у него после августа зажила криво. Летал он с сентября и летал нормально, пока не встали морозы, а на морозе она стала отниматься: сперва к концу вылета, потом к середине. В середине ноября он об этом сказал вслух, чего можно было и не делать, и его отправили на комиссию в армейский госпиталь. Комиссия ковырялась в нём девять дней и написала то, что написала.

— Стою на ней. Хожу на ней. — Он постучал по голенищу костяшкой. — А педаль до упора додавить не могу. Слабая. Я в зону слетал перед комиссией, попробовал сам — на третьем вираже нога ушла, и всё.

— И куда теперь?

— В ночники. На У-2.

Он выговорил это ровно и потом отвернулся к печке, и Захарыч подлил ему из фляжки, не спрашивая.

Ерёма немедленно полез с расспросами: много ли берёт У-2, правда ли, что мотор глушат над целью и планируют, и как оно вообще — ночью, без прицела, по кострам. Кузьмин наступил ему на ногу.

— А чего? Мне интересно.

Тищенко на это махнул рукой и сам стал рассказывать, что успел узнать в госпитале от таких же: что берут они по две сотни, что летают за ночь по семь и по десять раз и что списанных туда идёт немало.

Вещи он собрал за десять минут. Вещмешок, планшет, бритва в мыльнице. Заплату не в цвет, которая была нашита на плоскость его старой машины ещё в августе и которую он зачем-то срезал перед сдачей ЛаГГов, он тоже сунул в мешок, и на вопрос, куда ему тряпка, ответил, что тряпка хорошая, перкалевая, ещё пригодится.

Уехал он на другое утро, попуткой до разъезда. Захарыч дошёл с ним до поворота и вернулся один, и весь тот день ходил и придирался к Барабашу.

Тридцатого мы сделали четыре вылета.

Четвёртый ушёл в сумерки. Погода к вечеру села, облачность придавила нас к тысяче, и над плацдармом висела муть, в которой всё выглядело одинаково серым. Левый глаз к этому часу был уже такой, как всегда к вечеру — слезился и двоил огни на стоянке.

Мы шли восьмёркой на прикрытие переправы.

Немцы пришли снизу и сбоку, шестёркой «худых», и пришли грамотно — из мути, вдоль реки, на скорости. Первая же атака развалила нам строй.

— Соснин, за мной, вверх!

— Иду!

Он шёл. Он всё делал правильно первые полторы минуты, а потом я на развороте потерял его и услышал, как он зовёт меня по фамилии.

Мотор у меня в этот момент дёрнулся.

Обороты поплыли вниз, тяга ушла, и машина стала проваливаться. Я подхватил её, дал шаг — винт не отозвался. Регулятор встал, и лопасти сидели на большом шаге, и с этим шагом мне оставался горизонт и очень пологое снижение.

— Сокол, что у тебя?

— Винт. Иду домой.

Домой я шёл шесть минут, и все шесть минут в наушниках работала война. Я тянул на трёх метрах над стернёй с мотором, который выл и не давал.

Соснина сбили на седьмой минуте.

Он ушёл вниз со снижением и врезался в берег, не долетев до переправы километра полтора, и никто не видел, чтобы он пытался прыгать.

Шасси я выпускать не стал: с таким мотором это значило не дотянуть до поля вовсе. Сел на брюхо, в конце полосы, проехал юзом и развернулся хвостом к балке.

Ко мне бежали от капониров, и первым добежал Кондрат, и лез в кабину, и щупал меня за плечи, и я ему что-то отвечал. Регулятор он потом снял и вскрыл, и внутри у него всё было в ледяной каше: где-то натекло, замёрзло, и всё.

— Масло у них тут, — он ковырял пальцем. — Масло с водой. С завода такое пришло, командир, я тебе точно говорю.

— Не с завода.

— С завода. — Он поставил регулятор на ящик и сел рядом с ним на корточки. — Ты чего сидишь? Иди ешь.

Хоронили Соснина первого декабря, в полдень.

Место выбрали за балкой, у трёх акаций, где уже лежали двое. Земля взялась на штык с лишним, и долбили её ломами трое из аэродромной команды, и долбили с утра.

Он лежал в кузове полуторки, накрытый брезентом.

Гуреев говорил недолго — про Кинешму, про отца на речном, про то, что боевых вылетов у младшего лейтенанта Соснина было четыре. Батя стоял без шапки. Ветер шёл ровный, как всю эту неделю, и брезент на кузове по углу подрагивал.

Три залпа ушли вверх, и от них зазвенело в ушах, и с акаций посыпался иней.

Я стоял в строю, между прочим, не на своём месте. Правое плечо у меня всю дорогу от полосы ждало, что справа сзади кто-то есть, и не дожидалось, и я дважды за построение поворачивал голову туда, куда поворачивать было незачем. Батя это видел. Ничего не сказал.

Я пытался вспомнить его лицо Не выходило. Запомнил руки — большие, красные, с обкусанными заусенцами — и книжечка, в которую он писал. А лицо не собиралось никак, и я стоял и злился на себя, и знал, что через год не вспомню и рук.

На уроке нам называли, сколько наших полегло за войну. Число было такое, что его невозможно ни представить, ни удержать в голове. И сидел я тогда за партой у окна, шёл дождь, и я думал, отпустят ли нас пораньше.

Вечером Гуреев забрал у меня адрес отца Соснина и переписал в свою тетрадь.

Писать он собирался сам. Жестяную коробку из-под чая, с китайцем на боку, он при этом держал под локтем и в неё не заглядывал.

— Давай-ка сядь, — велел он мне. — Расскажи про него что-нибудь.

— Да я его четыре дня знал.

— Вот эти четыре дня и расскажи.

Я рассказал про Кинешму и про то, как он спрашивал, можно ли брать в полёт варежки поверх перчаток.

В землянке в тот вечер топили жарко, и было тесно, потому что набилось человек двадцать.

Лукин достал гармонь — в первый раз