Небесный этюд - Слава Лунич

бочки и где Кузьмин учил Барабаша подшивать подворотничок. Пахомыч притащил чинить сапог Захарыча, сипел над ним с дратвой и по третьему заходу рассказывал про кобылу Марту — про то, как она его узнала за сорок вёрст, а председатель сделал вид, что не узнал.

— И чего дальше-то?

— А дальше шило тупое. Дай другое.

Спиридоныч привёз на санях термосы, и меринок стоял, обвешанный инеем по морде, и Патрон сидел рядом с оглоблей и ждал своего. Ерёма спросил, будет ли в воскресенье баня, и Спиридоныч ответил, что баню обещали, но обещали и в прошлое.

После обеда сели в домино.

Играли на щелчки, четверо: Захарыч с Барабашем против нас с Ерёмой, и я за первые три партии получил по лбу семь раз, потому что играл плохо. Захарыч ставил кость с оттяжкой, коротко и сильно, и после каждой своей объявлял, что вот теперь уже всё.

К пятой партии выяснилось, что двойки-пусто нет.

Её искали под столом, потом под нарами, потом Барабаш вытряхнул свою шапку, а Захарыч подозревал всех по очереди и вслух. Нашлась она к вечеру у входа в землянку оружейников, положенная поверх гильз, ровно, длинной стороной к двери.

— Он же не жуёт, — сказал Кузьмин и посмотрел кость на просвет. — Он их складывает. Собирает.

— Зачем?

— А ты у него спроси.

Пахомыч, не поднимая головы от сапога, объявил, что собаки всегда таскают, что у него в тридцать восьмом на автобазе был такой же кобель и что тот носил гайки, и что это значит только то, что кормить надо лучше.

Пётр в домино не играл.

Он сидел с краю на снарядном ящике, привалившись к стене, и раза три за вечер спрашивал у Гуреева, не было ли чего с почтой, и Гуреев все три раза отвечал одно и то же, не отрываясь от своей тетради.

Пятого декабря нас подняли восьмёркой.

С поста ВНОС передали группу транспортников, идущих на восток, и передали поздно, так что набирать высоту пришлось уже на курсе. Облачность стояла рваная, ярусами, между ярусами болталась муть, и солнце из этой мути било косо и неприятно. Левый глаз я закоптил ещё на стоянке.

Их было двенадцать.

Двумя косяками, ниже нас, и над ними, метров на восемьсот выше, ходило прикрытие — шесть «худых», а может, и восемь, я считал дважды и оба раза сбился.

— Первая четвёрка по транспортникам, — Батя вёл сам. — Вторая связывает верх. Голубь, ты выше всех. Пошли.

Мы вошли с превышения, поперёк косяка.

Дальше стало тесно. Транспортники начали расползаться, стрелки у них били все разом, и небо между машинами прошивало короткими белыми нитками, и в этих нитках надо было ещё и выбирать. Я взял ведущего левого косяка, прошёл ему под брюхо и достал снизу-сбоку, он клюнул носом и пошёл вниз, я не стал смотреть куда.

Барабаш держался. Держался он честно, метрах в ста пятидесяти, и на развороте отставал, я слышал по эфиру, как он тянет мотором, догоняя.

Из мути сверху свалилось прикрытие, и стало не до транспортников.

Их работа была простая и правильная: пара сваливается, бьёт с ходу и уходит вверх, за ней вторая, и так по кругу, и на этом круге нас разбирали по одному. Батя развернул свою пару навстречу и поймал одного в лоб, и тот отвернул первым.

Голубь ушёл выше всех и оттуда снял ведомого второй пары, и я видел, как от машины пошли куски по всей длине.

Меня достали на третьем заходе.

Не увидел вовсе, если честно: по правому борту прошло что-то дробное и тупое, как горсть гальки по железу, и капот сразу выбросил белую струю. Не дым. Воздух.

Правую пушку заклинило на следующей же очереди — перекос, знакомая мелкая заминка, после которой ствол молчит.

Я нажал перезарядку.

Она пшикнула и не сработала. Я нажал ещё раз, и ещё, и понял, почему: стрелка на манометре стояла у самого нуля и мелко дрожала. Компрессор качал исправно, только качал он в ту дырку в капоте. На перезарядку такого давления не хватало никак. На выпуск шасси при посадке, если больше ничего не трогать, должно было накопиться.

Значит, правая молчит до земли.

Левую я расстрелял в первом же заходе почти всю и остаток — секунды на полторы — выпустил тут же, по мелькнувшему в мути силуэту, и не попал.

После этого я стал в этой карусели безоружным.

— Кузьмин, ты где? — это Ерёма, звонко и высоко.

— Внизу я, внизу, держись!

Кузьмина отжали двое, и отжали грамотно, вниз и в сторону, и он там крутился и огрызался, и ему было не до ведомого. Ерёма остался один на полутора тысячах, между ярусами, и к нему шли сзади.

Ближе всех был я.

Я свалился на них сверху, вываливаясь из мути, и первый отвернул, потому что не знал, что у меня пусто. Второй не отвернул. Он висел у Ерёмы на хвосте метрах в полутораста и подбирался, и я прошёл над ним так близко, что увидел заклёпки на его фонаре, и он всё-таки отвалил, но очередь дать успел.

Ерёмина машина дёрнулась и потянула тонкий белый шлейф от корня правой плоскости.

— Ерёмин, ко мне! Вправо, снижаемся!

— Иду.

Он шёл. Мотор у него работал, машина слушалась, шлейф был белый, а не чёрный, и я успел подумать, что дотянем.

Домой нам было двадцать два километра.

Мы шли на трёхстах, потом на ста пятидесяти, над самой стернёй, и я держался справа сзади от него — в первый раз за всю войну не он у меня, а я у него — и вертел головой так, что к концу заболела шея. Никто за нами не пошёл. Наверху ещё дрались, эфир орал в три голоса, и Голубь кого-то гнал и требовал, чтобы ему не мешали.

На восьмой минуте Ерёма спросил, далеко ли ещё.

— Пять минут. Держи высоту.

— Держу.

Голос у него был обычный. Ровный, чуть звонкий, как всегда.

На двенадцатой он стал терять высоту, и я это увидел раньше, чем он сказал.

— Шасси не выпускай. На брюхо садись, поперёк полосы, у балки, там мягче.

— Понял. Сокол, а машину…

Он не договорил. Просто перестал говорить, будто отвлёкся на приборы, и я звал его ещё дважды.

Сел он сам.

Сел ровно, чисто, с недолётом метров в двести, положил её на брюхо на снег, и она прошла юзом длинную дугу и встала, задрав хвост, и снег из-под неё поднялся и оседал ещё