Небесный этюд - Слава Лунич

Парная была что надо.

Я сидел на нижнем полке, потому что выше в первый заход не лез, и слушал, как наверху кряхтят и хлещут, и как Пахомыч руководит процессом, будто он тут за старшего. Он и был за старшего: веники заготовил он ещё в августе, связал сорок штук, высушил на чердаке и всю осень возил их за полком в мешке.

Рубец мой в жару вёл себя по-своему.

На морозе он тянул, а тут отпустил, размяк. Левый глаз в пару слезился, но от пара, а не от света, и это были совсем другие ощущения.

— Ложись, — сказал Пахомыч. — Ложись, кому говорю. Не про тебя разговор, ты ложись.

Отпарил он меня так, что я после этого минуты три сидел на лавке и приходил в себя.

Потом было холодное крыльцо, и снег, и кружка.

Сидели прямо на ступеньках, в нательном, и от нас шёл пар столбом, и мороз в тот час воспринимался как удовольствие. Кто-то принёс из хутора кислого молока в жбане. Гаврилов влез в сугроб по пояс и стоял там с гордым лицом, пока его не согнали.

Тело у меня к тому часу дошло до состояния мокрой тряпки.

— Всё, — я сполз спиной по столбику. — У меня батарейка села.

— Чего у тебя село? — Кузьмин повернулся.

— Аккумулятор, говорю. Разряжен в ноль.

Пахомыч услышал это здоровым ухом и немедленно взялся объяснять, что аккумулятор в мороз садится оттого, что электролит густеет, и что если человека сравнивать с аккумулятором, то грелка ему нужна такая же, то есть печка, и что он лично зимой тридцать восьмого на автобазе первый догадался таскать батареи в тепло, а до него все морозили и удивлялись.

— Так их и сейчас в землянку носят.

— Вот. С меня и пошло.

Стирались тут же, в предбаннике, в двух шайках по очереди, и мыло ходило по кругу.

Пётр в баню пошёл, но от парной отказался.

Он посидел в предбаннике, вымылся быстро, обстоятельно и без всякого удовольствия и оделся раньше всех. Кожа у него после ожогов еще не могла выдержать пар.

На обратном пути он шёл рядом со мной и молчал полтора километра.

— Гуреев говорит, к Новому году.

— Вот и жди спокойно, не дергайся.

— Двадцать пять дней.

— Двадцать четыре уже.

Он посчитал про себя, сбился, посчитал заново и согласился, что двадцать четыре, и дальше мы дошли молча.

Кузьмина Батя поставил в пару с Захарычем.

Иначе не выходило: Захарыч после перевода Барабаша опять летал при Бате, а у Кузьмина после пятого числа не осталось ведомого. Кто из двоих пойдёт ведущим, решали при них же, у КП. Захарыч выслушал, сказал «есть» и весь вечер потом подшивал что-то.

Пахомыч продолжал греть Ерёмину машину.

Она стояла в капонире с заплатой на правой плоскости, зачехлённая, и лётчика на неё пока не было. Каждое утро Пахомыч подгонял к ней лампу, загонял рукав под чехол и держал положенные полтора часа, а раз в два дня прокручивал мотор. Заболотный на это посмотрел и ничего не сказал.

Пулю я в те дни носил в нагрудном, вместе с документами.

Седьмого задуло с востока и мело двое суток.

Летать было нельзя, и мы сидели. Полк в такие дни занимается всем сразу: чехлы, лопаты, ровики, и ещё маскировочные сети, которые в декабре надо перевязывать заново, потому что летняя зелень на снегу видна за версту.

Плели их в сарае при БАО, где топили.

Работа простая: на растянутую сеть навязываются полосы белого — старые бинты, распущенные простыни, всё, что удалось выпросить у медиков и в хуторе. Узел вяжется один и тот же, и через час ты его вяжешь не глядя, а через два начинаешь ненавидеть.

Нюра, укладчица, перевязала за мной первый десяток.

— Ты тянешь, а надо укладывать.

— Я и укладываю.

— Ты тянешь. — Она дёрнула мой узел, и он сел намертво. — Тянешь — оно потом смерзается комом, и всю сеть на морозе не расправишь.

Про то, что она делает с обрезками, я спросил больше от скуки.

Оказалось, ничего. Обрезки идут в мешок, который стоит в углу, и там за осень набралось столько, что из него можно было бы связать ещё одну сеть. Но никто не соберётся, потому что руки у всех заняты, а мешок никому не мешает.

Барабаш к вечеру навязал больше всех и был этим доволен как ребёнок.

Наградные листы Батя писал восьмого.

Я узнал про это случайно: зашёл на КП за плановой таблицей и увидел, что на столе разложены бланки, а Гуреев при них с чернильницей, и лица у обоих были такие, какие делаются у людей за бумагой.

— Обожди в углу.

Я обождал.

Бланк я разглядел вверх ногами и всё равно разобрал: должность, звание, фамилия, представляется к, год рождения, с какого времени в Красной Армии, каким РВК призван, имеет ли ранения, чем ранее награждён.

В графе «чем ранее награждён» у меня стояло два слова: не имеет.

Летом лист на меня всё-таки был. Его написали после августовского награждения, когда меня обошли, и подписали, и он ушёл в дивизию числа седьмого, десятого я лёг в госпиталь, а полк осенью сменил и место, и половину машин. Где эта бумага легла и в какой стопке пролежала осень, не знал никто.

— Бумага живёт своей жизнью, — сказал Гуреев и макнул перо. — Ты её пиши и не жди.

Батя писал сам, от руки, и довольно медленно.

— Шестьдесят восемь вылетов. Девятнадцать воздушных боёв. — Он поднял голову. — Сбитых девять. Личных.

Дальше он писал про август: про то, как младший лейтенант Соколов, будучи раненным в бедро, ночью, в расположении противника, обнаружил и вывез на парашютном шёлке лётчика своего полка и вышел к своим на рассвете.

Писал он это восемью строчками, канцелярским языком, и от этого языка та ночь становилась чем-то маленьким и аккуратным.

— Достоин ордена Красного Знамени, — прочитал он вслух, поставил точку и отложил ручку. — Срежут.

— Почему?

— Потому что у них наверху своя арифметика. Дивизия глядит, сколько таких листов пришло разом, и режет через один. — Он придвинул следующий бланк. — Плюс характеристика. Характеристику пишу тоже я, а в ней у тебя ноябрь. Выговор, и за что выговор.

Про ноябрь он больше ничего не прибавил, а Гуреев подул на строчку и заметил, что в характеристике укажет и снятие, если снятие будет.

Он отложил перо и