Небесный этюд - Слава Лунич

Я прошёл над ним, встал в круг и увидел, что фонарь не открывается.

К машине бежали от капониров. Я сел следом, на своё поле, и бежал вместе со всеми. Последние метры бежал уже медленно, потому что бедро на морозе не давало.

Фонарь открыли ломиком.

Правый борт под кабиной был пробит в трёх местах — не сверху, куда смотрит бронеспинка, а сбоку, ниже. Он сидел прямо, руки лежали на бортах, и левая была на секторе.

Живой он был ещё минуты две.

Он посмотрел на Пахомыча, который добежал первым и лез в кабину, оттолкнув всех, и попробовал что-то сказать. Я стоял на плоскости и слышал только выдох. Потом он совсем затих.

Его вынули и понесли к полуторке.

Пахомыч остался.

Он постоял у своей машины, поглядел в кабину, потом на плоскость, потом опять в кабину. Ударил он один раз, кулаком, плашмя, по верху правой плоскости, у самого корня — и фанера под лаком лопнула звёздочкой, и звук вышел глухой, деревянный, будто по бочке.

Он посмотрел на свою руку. Костяшки были разбиты и уже краснели.

— Обшивку резать между нервюрами, — выговорил он в пространство. — Не по дыркам резать, а между нервюрами, тогда держит. Лонжерон я щупал. Целый лонжерон, летать будет.

Ему никто не ответил, и он пошёл за инструментом.

Голубь нашёл меня через час у дежурки.

Я сидел на ящике и в третий раз пересказывал ему, как всё было, и в третий раз доходил до того, что валиться надо было ниже и раньше, секунды на четыре.

— Ни черта ты не понял. — Голубь бросил окурок в снег и придавил унтом. — С пустыми стволами ты его на двадцать два километра довёл. Он сел. Дальше не твоё.

Он ушёл на КП, а я остался и просидел там до темноты, и меня никто не трогал.

Гуреев вечером разбирал вещи.

Их было немного: вещмешок, бритва, две открытки, тетрадка в четвертушку и та самая пуля в кармане гимнастёрки, вместе с двумя гайками, неизвестно зачем.

Тетрадку я взял со стола и открыл.

Звезда из четырнадцати кружков, вычерченная по памяти, с номерами; передний ряд обведён дважды, задний один раз; сбоку столбиком порядок работы цилиндров, доведённый до конца и подчёркнутый. На следующей странице — схема с крестиками, про которую он говорил, что не разобрался. Дальше пусто, шесть чистых листов.

— Матери я напишу сам, — сказал Гуреев и придвинул к себе чернильницу. — Адрес есть. Она у него в Сызрани.

— А в Куйбышев?

— Это кто?

— Девушка. Валя. Он ей каждый вечер писал.

Гуреев подумал, отложил ручку и потёр переносицу большим пальцем.

— Официального ей ничего не полагается. — Он посмотрел на меня. — По уставу — никак. А по-человечески кто-то должен.

Писал я в ту ночь долго и порвал два листа.

Написал, что он был лучшим ведомым в полку и что без него полк стал беднее; что он собирался в Куйбышев в моторный институт, обязательно с общежитием, потому что искать угол не хотел; что пятого декабря он привёл подбитую машину на свой аэродром и посадил её сам, и что перед этим он прикрыл товарища. Про то, кто кого прикрывал, я написал ровно наоборот, и рука у меня при этом не дрогнула.

Рамку я доделал под утро.

Четвёртый угол сошёлся, если снять с него полтора миллиметра надфилем и потом затереть срез мелом с суконкой — плекс от этого перестаёт быть мутным. Возни оказалось минут на сорок, и все сорок минут я думал, что он бы до этого дошёл сам, только позже.

Она легла в конверт плоско, как и была задумана.

В два часа ночи на стоянке работали три переноски.

Машин у нас к шестому декабря числилось восемнадцать, из них на ходу двенадцать, а с утра полк уходил на трассу двумя восьмёрками, и это значило, что к рассвету должно стоять четырнадцать. Заболотный ходил между капонирами без шапки и требовал, чтобы ему повторяли вслух, что сделано.

«Ласточку» доводили в ту ночь.

Кондрат поставил на неё винт со списанной машины, перебрал створки, а обшивку снизу мы латали втроём: он, я и Пётр, который пришёл сам и молча взял переноску. Пётр держал свет, а когда надо было прижимать заплату, прижимал ладонью — той стороной, которой ему не было больно.

Клава принесла в полночь чайник и забинтовала Пахомычу руку.

Ерёмину машину притащили с поля тягачом уже в темноте, и Пахомыч работал на ней один. Он снял разбитую панель, вырезал квадрат, подогнал по месту и сидел на корточках, прижимая накладку и считая про себя, и клеил он, как всегда, намертво — так, что потом эту машину ломали бы вокруг его заплаты.

Часа в четыре он подошёл ко мне.

— На, командир.

Он положил мне на ладонь пулю. Ту самую, серую, расплющенную в лепёшку, с раскатанным боком, тёплую от его кармана.

Он вернулся к своей накладке, а я постоял, подержал пулю и сунул во внутренний карман, где у меня лежали документы.

Я в той жизни не любил историю.

Не то чтобы спорил с ней или чего-то не понимал — просто она была где-то в стороне и меня не касалась. В девятом классе нам велели принести на стенд фамилию родственника, который воевал, и спросить было у кого: отец бы выложил всё за десять минут, он это любил. Я не спросил. Я списал фамилию с чужого листка, сдал и получил свою отметку.

Мотор опробовали в шесть.

Кондрат прогрел, дал полный, послушал и сбросил, и в морозном воздухе звук стоял плотный, без дребезга. Он вылез, обтёр руки и хлопнул по плоскости ладонью — так, как всегда хлопал, когда будил меня на ящике.

— Принимай, командир. Твоя.

Небо на востоке к этому времени только начинало сереть, и над балкой висел дым от подогревательных ламп, и Патрон тащил от кухни какую-то кость.

Глава 24

Баню нам дали шестого, в воскресенье.

Стояла она в хуторе, в двух километрах, и была не банька, а нормальная колхозная, срубовая, при которой до войны держали сторожа. Топили её с ночи аэродромной командой, старшина расписал очередь по десять человек, а Заболотный эту очередь переставил и загнал механиков первыми, и спорить с ним никто не стал.

Мы попали в третью партию, к двум часам.

Раздевались в предбаннике, где пахло сырым деревом и распаренным веником и где на гвоздях висело чужое, ещё не остывшее. Пол был